Найдено 3 результата

PathSeeker
07 ноя 2017, 14:22
Форум: Фэнтези
Тема: Наталья Соболева "Лишние"
Ответы: 2
Просмотры: 50

Наталья Соболева "Лишние"

17.
- А что, если это бабушенция тут всех громит?
Уля резко села на диване и нажала на красную кнопку пульта. Засилье разнокалиберных мыслей проще всего лечить безудержно скачущими картинками. Сколько же прошло времени? Как будто спала, на самом деле – не отрывала взгляда от экрана.
- Что?
Сказанное казалось набором звуков. Черная вывалила все это, даже не успев толком войти в квартиру, и Уля, вывернув шею, видела ее в зеркале в коридоре. Покрасневшая, как будто распухшая, и – с ума сойти – изо всех сил тянущая улыбку на лицо.
- А что, сочно, - добавила еще черная. Уле самой захотелось рассмеяться, когда она представила, как соседка, с топором наперевес, как Раскольников-наоборот, крошит соседей на винегрет.
А забавнее другое. Из немой статуи черная, кажется, превращалась в соучастника.
Разморенная, будто только теперь ее догнала вчерашняя долгая прогулка по жаре, Уля осторожно потянулась и села. Что-то мешало, зато ноге, пока она лежала, точно стало легче.
Она потянулась к лодыжке, чтобы еще раз намазать ее лекарством – тело постоянно капризно требовало внимания.
- Как же нам понять, а?
… И с трудом согнулась, едва-едва достала до ноги. Что за ерунда?
- Взять след, - Люда, разувшись и бросив сумку в коридоре, уже была в комнате.
Уля, с силой опираясь на костыль, ждавший ее у дивана, вскочила. Надо туда вернуться и посмотреть, а не тянется ли чернота этакой ниточкой. Прямо к убийце.
А потом предъявить его полиции. И полиция, как Лестрейд к Холмсу хотя нет, до них еще не дотянуть, скорей, как к Пяти Тайноискателям, будет сама приходить к ней за отгадками…
- Что это у тебя?
- Да нет, я просто увлеклась, - отмахнулась Уля, думая, что черная следит за ее лицом. Но та смотрела ниже. На футболку, оттянутую чем-то вбок. От бугра по всему телу бежали складки, будто Уля засунула под топ что-то вроде уголка от подушки – только отдельно от самой подушки.
Холодея, Уля задрала футболку. Бугор был ее собственным – она и так уже это знала, раз на боку что-то пухнет. Теперь с одной стороны – больная нога, с другой – вот это.
- Что это у меня? – повторила она Людины слова. И вдруг вскрикнула: - А это, это тебе тоже кажется красивым? А? Ты же… коллекционер уродств!
И сама из коллекции, почти уже крикнула Уля. Вот почему у той ничего не растет, не болит и не подгибается, почему все ей? Черная вообще почти даже красива – одной своей нормальностью. Уля уже сама слышала, как всхлипывает, как дышит все чаще и надрывнее. Что теперь делать?
И почему она не позвонила маме, пока все было хорошо? Пялилась в этот дурацкий телик, а теперь снова не сможет – потому что лучше вовсе молчать, чем врать.
- Теперь я, - сквозь всхлипы, противореча себе, слитным комком выговорила Уля, - совсем урод…
- С этим… как его, в больницу надо, - голос у черной был какой-то непонятный. Наверное, боялась, не заразно ли.
С этим, блин, надо было уже в кунсткамеру сдаваться. Если даже Люде, чокнутой естествоиспытательнице, смотреть на все это было неприятно, как на слизняка.
Просто матерьяльчик для опытов, и тогда уже все равно, кому какое чувство внушаешь. Лежишь себе, весь в белом, а тебя наблюдают, как инфузорию-туфельку. Хотя, наверное, что-то делать заставят. Кататься, как медведя, на велосипеде… а мама будет смотреть на нее через стекло и – нет, не плакать, все ведь хорошо и мирно, только улыбаться будет, своей собственной теплой улыбкой.
Уля подняла голову. Вообще-то Люда была права. Если эта хрень выросла так быстро, кто знает, что у нее там дальше на уме? Это уже было не ее тело, а значит, и планы там могли быть какие-то свои. Она вышла в коридор.
Надо что-то сверху накинуть, чтобы не идти бугром наружу. Все было узкое, на ее худобу, и сейчас не подойдет – так же скосится набок, как и футболка, и никакого толку.
Уля оглянулась.
- У тебя ведь здесь есть какие-то вещи?
Спросить прямо, какой черная носит размер, она как-то не решилась. Люда выдала такой обалдевший взгляд, что Уле захотелось спрятаться от всех, вместе со своим верблюжьим наростом.
- Тащи сюда, - не будет она ничего объяснять. Тут не понять – еще умудриться надо.
Вороха, конечно, не получилось, но, разложенные из сумки, Людины вещи покрыли почти весь диван, окрасив его в нечто типа «вырви глаз и танцуй».
Странно, как вообще в этом Люда умудрялась оставаться такой себе невидимкой. Может, и у нее получится?
Черная снова молчала.
Минут через десять они все-таки вышли из квартиры – Уля закутана в складками ниспадающую Людину рубашку, не туго подвязанную тонким ремешком древесного цвета, а на шее, несмотря на летнюю погоду, яркий шарфик. Как-то ей нужно было спастись от подступающей к горлу черноты – темная рубашка оказалась единственной шмоткой, от которой не кровоточили Улины глаза.
Постукивая лангетой, Уля пошла к лестнице. Про ногу она теперь совсем забыла, хотя из-за лодыжки до сих пор хромалось. Тело, как она и боялась, жило своей жизнью.
Пока шаркала до лифта, бессловесная тревога не давала пробиться ни одной мысли. Когда Люда загремела решеткой, Уля, будто проснувшись, дернулась.
- Подожди!
Черная замерла, Уля еще раз оглянула тесную кабинку, сморщившись от усилия поймать убегающую мысль.
- Мы же хотели совсем другое… Это же твоя была идея. Взять след.
Люда выпрямилась.
- Не… не идем в больницу?
- Идем, - Уля резко кивнула, так что пряди волос посыпались на лицо, - но это ведь – по пути, так?
Рыжая вдруг улыбнулась – как-то так лукаво и чуть-чуть по-детски. Будто все было прекрасно, а они собирались в кафе-мороженое, где их ждал какой-то сюрприз. Неизвестный, но огромный, и обязательно в блестящей обертке.
Она уже шагнула из лифта – даже в этом дерганом и больном шаге ощущалось что-то от торжественности. И только там, на выходе, чуть задержалась, чтобы дождаться Людиной руки. От этого любая радость быстро гасла, но пока в одиночку она далеко не уйдет – да вообще никуда деться не сможет. И все-таки Уля решила начать погоню.
- Ты идешь? – обернулась она.
Лицо переменилось, стало сосредоточенным. Ищейка внутри уже навострила нюх, уже искала хвостик от той самой ниточки.
Просто очень давно, целые месяцы, у нее не было четкой цели – и вот маршрут нарисовался, прочертился линиями в пространстве, нигде не оставляя следов. То место, что раньше занимала учеба, раньше пустовало, там свистел ветер, и вот – новое!

***
- Ты что-то чувствуешь?
- Не.
Это хорошо. Это теперь такое правило – если черная ничего не видит и не чует, значит – действительно, оно.
Конечно, сначала они спустились на третий, и никого – выходило, этот путь вполне можно было проделать и на лифте. Потом она замерла у той самой двери. Гнать будут – с места не стронется, пока не учует.
Сначала Уля еще слышала, как переминалась рядом черная. Не нервничала и не торопила, но и никак не могла застыть в своей манере статуи. Потом и это пропало.
И вот теперь она что-то нащупала. Перед глазами мельтешило что-то мутно серое, полурассеявшееся – даже захотелось закрыть глаза, чтобы лучше сосредоточиться, но лучше так не делать – зато учуяла. Что-то тонкое, но скрученное плотным жгутиком. Неприятный, тяжеловатый запах, и все-таки расчухать его было непросто. И, если черная не чувствует… значит, оно.
- Мы пойдем дальше? – спросила, как бы выныривая на поверхность.
- А чо нет?
- А если далеко?
- Пойдем и далеко. Только ты собиралась к врачу.
Получив ответ и не успев еще ничего решить, Уля обняла свободной рукой рубашку с бугром под ней, вытянула нос, как гурман на диковинный сорт сыра с жуткой плесенью, и зашагала вниз по лестнице, совсем не глядя ни под ноги, ни под костыль. Здесь-то или вверх, или вниз. А вот что будет за стенами дома, подъезда?
На втором этаже Уля отошла от лестницы, сделала небольшой круг по площадке, просто на всякий случай. Слова черной про то, что это может быть даже старушка-соседка, засели у нее в голове странным маятником – то да, то нет. Ей то, вроде бы, подумалось правильным проверить все двери (как будто и не в квартиры они вели, а в самые разные логова, лежбища и схроны), то на пол-шаге, передумав, она шарахнулась обратно к лестнице.
И только краем глаза заметила застывшую у самой стены фигуру – худая мужская спина, запрокинутая голова, руки висят по швам. Смотрит на намалеванную под самым потолком надпись, видно, из-за нее и затормозился. Она тоже замерла, уж очень необычным был здесь этот человек, с видом какого-нибудь профессора на раскопках присматривающийся к глупым и кривым граффити в подъезде. Подумав, Уля решила не здороваться – отвернется от надписи, каким окажется? Только отвлеклась присмотреться – какой он? Выглядел желтым, каким бывают серединки от ромашек, а пах… похоже на одобрение.
Неужели она действительно что-то распознала, на раз, без всякой логики и сопоставления? Или просто убедила себя, а на самом деле – только ткнула пальцем в небо?
Развернувшись, Уля, как могла быстро, пошла вниз по лестнице.
Они выбрались из подъезда, и Уля, зажмурившись, взаправдашне удивилась лету. Сколько времени она не выходила? Два дня? Смело шагнув с крыльца, Уля почувствовала себя настоящим освобожденным узником. Ей хотелось дышать глубоко, до упора, пока не закружится голова, и она не рухнет.
Как тут кого-то искать?
Ее страшно потянуло в город. Нет, понятно – никаких тур-прогулок – так они их звали меж собой – пока мама не приедет. Пока что они здесь не перестали чувствовать себя туристами, и было в этом и хорошее. Местные на их восторги смеялись, но вроде по-доброму. Хотя вообще-то ведь все равно.
Но надо как-то приходить в себя. Надо разобраться, как было дальше. А еще соседи тут. Смотрят, не глядя. Все подмечают эти стоглазые создания, отовсюду могут они сделать какой-нибудь вывод, и уже плевать, попали или промахнулись.
И ей плевать.
Интересно, как шел этот человек? Прямо через замкнутый двор, наискось, а может, вдоль стенки? Уля закрыла глаза – и услышала сигнал с корпускула. Мама. Надо поговорить, пока кругом тихо. Интересно, как у нее самой там? С утра – уж наверное, не вечеринка. Уле захотелось ухмыльнуться, и она растянула губы в этой гримасе.
Прохромала к скамейке – на удивление, свободной от соседских мужиков, вон они, собрались кучкой чуть подальше и там обсуждают что-то свое. Не отгадаешь.
- Мам?
Все-таки с мамой поболтать – это всегда особый вид тепла.
- Привет, дочур.
Голос уж слишком серьезный. Как тут, дома – в поездке он таким быть не должен. Что там может раздражать?
- Что, опять какие-то задержки? – выпалила Уля.
А что будет с ее поисками, когда вернется мама? Она внезапно выпрямилась, будто в мягкое место по самую пупочку воткнулась иголка. Придется успевать.
- А… нет. Боюсь, как раз наоборот.
- Мама, ты же не можешь бросить конкурс!
Уля поймала себя на мысли, что всеми силами хочет упросить ее остаться. Бессовестная дочь, тут же отругала она себя, неужели совсем не соскучилась?
Черная осторожно села рядом. Как реальность, от которой не отмахнешься. Еще и сигареты достала. Сейчас дымить будет. Уля отвернулась, нырнула в разговор.
- Да тут… Мама звонила – бабушка, то есть. Она, конечно, сама не скажет… ты ее знаешь, Уль.
Да уж. Когда надо было платье шить на школьный выпускной, бабуля вызвалась сама, даже попросить не успели. Хотя, конечно, собирались, все-таки, полжизни закройщицей отработала, только потом в школу ушла. Да и там не отсиживалась, как что, так сразу – давайте Валентину Юрьевну пошлем, и так до самой пенсии. То платье она сшила по самому высшему разряду, на заказ, наверное, тыщ на двенадцать вытянуло бы, а у нее еще две недели глаза были красные и руки потряхивало. Уля тогда не заметила, столько ведь всего было. Только потом.
Да и вообще, тогда ей сложно было бы понять, как могут трястись руки, как может давить обыкновенная усталость.
- Ну вот, полечиться надо нашей баб-Вале, а сама она ни за что не пойдет. Закончу тут со всеми этими делами, поедем к ней. Вдвоем-то уговорим, да?
- Бабуля…. Но… Мама, - у Ули замерло сердце, ей стало холодно, - ты что, хочешь уехать отсюда? Отсюда?
- Ну так, на пару недель, - спокойно ответила мама, - может, месяц.
Месяц – чуть ли не все лето по-здешнему. И потом… нет, она, конечно, не считала дни. Просто этот город принял их. Уедешь – остынет, забудет. Больше не пустит. Это нельзя было разрывать.
- Мам, я не могу, - честно сказала она.
- А чем ты занята?
Мама, конечно, недоумевала. Уля треснула кулаком по скамейке.
- До пятницы я абсолютно свободен. И вообще, сама знаешь.
- Так в чем дело-то? Уль, вообще, не до споров как-то…
- Ни в чем. Я не поеду отсюда. Вообще, - никогда за всю жизнь, хотелось добавить Уле. – Сама справишься. Вы лучше друг друга поймете.
Вроде как, по возрасту ближе.
Уля сама знала, что врала. Врала почти самой себе – только себя было не обмануть. Она всегда находила общий язык с бабушкой. Даже тогда, когда они решили переезжать сюда – а точнее, когда пришлось отправиться вдогонку за медициной – именно она умудрилась подобрать такие слова, которые всех их, не только бабушку, как-то примирили с переменами. Что там она тогда сказала? Толком не вспомнить, но обещали каждую неделю открытку присылать, что они первый год и делали. Причем Уля выбирала по две – одну традиционную, с видами и крупной подписью (полагая, что как раз открыточные виды бабушку порадуют больше), другую – с каким-нибудь стилизованными Бродскими и прочими «в любой ситуации – на поезд и сюда», почти для себя. Уля сама не знала, почему удивилась, когда бабушка призналась, что балдеет как раз от вторых.
Ведь как-то же она смогла вырастить для нее такого папу. А от ощущения, что он именно родился быть папой, Уля до сих пор не могла избавиться, хотя, конечно, понимала же, что у него было свое детство, драные коленки, ссоры с девчонками и первые сигареты. И все-таки.
- И бабуля… она меня тоже поймет. Должна.
- Не ожидала от тебя, - обиделась мама. – Думала, ты повидаться-то захочешь. Она бы к тебе приехала.
Удар ниже пояса.
Но Уля еще ни разу не выбиралась отсюда – когда бабушке купили корпускул попроще пару месяцев назад, она учила ее пользоваться им по скайпу, хотя никто из них эти теле-звонки не любил. Теперь можно было бы созваниваться по этому самому браслету, но еще как-то ни разу не вышло.
- Ну, ладно, - Александра Ивановна выдохнула и перенастроила голос, спросила по-деловому, - А как ты там справишься-то? Я, вроде, и денег столько не оставляла. Как там Алина Егоровна-то? Ты толком и не говоришь ничего.
Тускло так спросила – конечно, ей обидно, что Уля так себя повела – не только бабушку, но и ее оставила одну. И именно теперь она чуть не выпалила правду.
- Мам, нет… тут…
Ну как теперь все это охватить? Уля знала, что скажет мама – надо было просто перетерпеть, подумаешь, несколько часов, даже не каждый день. Зато надежно и качественно.
- Что? – вот, мама уже встревожилась.
- Ей просто пришлось… у нее там тоже что-то в семье, и она… как это, взяла за свой счет. И они прислали замену, - торопливо добавила она.
Почему ей вот это в голову раньше не приходило? Если подумать, все так и получилось, жизнь сама подсуетилась и выдала ей вариант.
Но, когда положила трубку, все равно будто бы подавилась неприятным осадком. Непонятно, вот как же тут было правильно? Никого вместо себя не подставишь.
И вообще, какой смысл представлять кого-то на своем месте, если все равно только ты сам можешь его занять?
Хоть что-то следовало сделать правильно, хоть и поперек всех желаний.
- Поедем в больницу? – Уля спросила, потому что не могла же она просто сказать – а ну, пошли таскаться по очередям, потому что мне так надо.
Но черной, кажется, было все равно, как именно ей выдавали указания.
Очень быстро, подумала Уля, просто покажусь, туда и обратно. А потом займемся делом. Но деньги на такси все равно понадобятся те же самые. Еще и с этой тыквой под рубашкой с чужого плеча – только такси.
- Так. Придется тебе сгонять домой, то есть ко мне, - добавила Уля уже окончательно командным голосом. – Я там в большом шкафу, во втором ящике справа…
- Да знаю я, - перебила ее черная.
И пока Уля, удивленно раскрыв рот, смотрела на нее, Люда встала и быстро, грузно зашагала к крыльцу – за бинтами.

18.
С порога понятно, толпища тут разбухла, как лапша из бич-пакета. И каждый чего-то возникает, еще в коридоре, а какая опера у кабинетов! На все голоса!
- Ну послушайте, - плаксиво проговаривает одна, худая, в учительских рюшах на груди, - Я же не могу работать, а я музыкант!
Хочу приглядеться, что это она тянет руку врачихе, но та громыхает, как отрезала:
- Что мне музыканты! Ко мне тут кто только сегодня ни приходил, и депутаты, и строители, и кто хочешь! Я вам говорю, вот где вы вчера были? Вчера мы еще направляли, сегодня – все, приказ пришел, вон копия на стенке висит. И так без талонов принимаем!
Там, куда она махнула, вспухает уже целая обойма народу, не протолкнешься.
- Написано, с сегодняшнего дня не выдают! – кричит женщина в попытке что-то вдолбить музыкантше и отворачивается – с разных сторон ее осаждают с десяток человек, кто-то и за халат дергает.
В регистратуре, перед здоровенным, во всю стену табло рыжая замирает минут на пять, пока у нее ноги не начинают таять – тут, как по сигналу, она кивает – идем к хирургу.
Неверный ответ – как раз там не то что вагон, целый товарняк народу.
- Спроси, кто… Не, подожди, скажи, что мне без очереди, - чего-то она вся краснеет.
Еще чего.
- Сама валяй.
Хотя и самой бы поскорее отсюда смыться. Я уже собираюсь всех растолкать, когда она набирает воздуху – аж грудь тощая выпячивается – и громко, как робот выдает:
- Я инвалид, мне без очереди.
- Это какой инвалид, вчерашний? – интересуется кто-то под носом, и рыжая подскакивает.
- Что? – не въезжает. О, а я думала, ей виднее, что у них там за терминология.
- Да тут целый вал теперь льготников. Мне самому месяц назад на втэке выписали, так я тут за деда, а еще мильон вчерашних новичков.
Уля так и смотрит на него, как собака на заводного попугая, и он трындит – разобраться бы, типа, что за эпидемия и почему у всех что-нибудь стоит, так что рыжая успевает посереть лицом и пошатнуться на костыле, но тут кто-то вставляет свои премудрые пять копеек:
- Да куда еще без очереди, девки молодые! У вас-то еще все впереди. Сидите ждите, нечего.
Мне от таких слов только сложить морду волком и завыть. Слишком длинная бесконечность открывается. А тем более – тут.
В общем, пню ясно, что ждать нам и ждать. Сидеть негде, так что шлепаемся – нет, ну рыжая осторожненько так – на каменный советский пол кусочками. Я втыкаю наушники.
Срабатывает, почти как я-в-домике из засранского детства. Вот бы еще загораживалось то, что я вижу. Вон ту тетьку, у которой взгляд воняет гавном и плесенью, или потного дядьку, всех подряд оглаживающего глазом. В том углу вообще лижутся вовсю. Но эти-то хоть удовольствие получают – пофиг, что у всех чесотка от их безудержной страсти. Пять миллиметров личного пространства, и вуаля.
Гул – как от роя мух. Или от долбанных одноклассников. Хоть кто-то еще помалкивает и пытается чем-то занять свой мозг. Вон тот, с длинными волосами и в клетчатой рубашке с нашивкой, и где-то я его видела. Стоит себе, прислонившись к стене, и что-то там себе размышляет. А-а! Рыжая его тоже, наверно, помнит, это прыгун!
Сейчас что-то говорить, конечно – что с поездом спорить, кто упертее, но… о, кажется, она тоже его видит. Уже прям взглядом дырку протерла. А я-то думала, ей фиолетово будет. Или как там это на ее языке прозвучит, интересно, если вместо цветов эмоциями выражаться? Ха, та еще феня выйдет…
Один альбом уже заканчивается, когда из одного кабинета высовывается врачиха:
- Десять человек, больше не примем. Не занимать, расходитесь!!!
Надрывно так, уже знает, что щас на нее погонят целое цунами. Потому что только тут – ну, полсотни точняк. Конечно, все загудели. У каждого – крайний случай, каждый всех пупов пупее.
Снова выглянула та же в халате, прикрикнула – да хоть по губам читай. Потом вышла другая, мелкая и вся какая-то квадратная – видать, это-то и была врачиха. Попыталась рассортировать народище, да фиг там, тоже не дооралась. Потом какой-то мужик гаркнул – такая голосина, это только вон у того гиганта, скала в кепочке.
- А ну, чтоб вас, заткнитесь! Доктор говорит, уроды!
Все с ним согласились и примолкли.
Докторша, устало и взмокше кивнув, тихо, но слышно сказала:
- Давайте так, я просто посмотрю, у кого что, только уж не все сразу. Затопчете.
Ну, а что они хотели?
Все равно каждый, к кому она подходила в резиновых тетькинских тапках, пытался что-то там доказывать, грудью вперед, так что до нас добрались ладно еще если минут через двадцать. Блин, надо было засечь. Марафонский анти-рекорд.
Рыжая уже зажала в пальцах пуговицу от моей рубашки. Ждет и боится. Однако, штукенция там у нее нефиговая. Интересно, как она… как ощущается? На что похоже? Что чувствуешь, когда к телу вдруг что-то прибавилось?
Когда ты сам мутировал. Как вроде беременность, ты и не ты в одном флаконе. Вот же муть.
- Давай, - подошла вплотную врачиха. Голос уже как картон, и типа полупьяный.
- Не, - я отшатнулась, было бы куда, и так у стенки, - вон ей.
Рыжая распахнула мою рубашку и замерла, будто так и надо. Врачиха сама подняла на ней майку, неживым деловитым движением. Кто-то рядом присвистнул.
- Да закройте ж девочку! – среагировала какая-то дама. – Мужчины, отвернитесь.
Все, конечно, тут же и повернулись посмотреть.
Опа. Оказывается, у рыжей теперь три сиськи. Вырастила себе лишний буфер. Офиге-е-ть.
Наконец, врачиха отмерла, дернула вниз Улину майку.
- Так… давай ко мне в кабинет.
Мы премся вроде к двери – пять шагов, полчаса проталкиваться – как кто-то соображает, к чему движуха.
- Эй! Я по очереди следующий!
Врачиха растеряно оборачивается.
- Эти две вообще в хвосте! – поддерживает кто-то.
- Соплюхи, вечно вперед лезут!
- А грудь-то так себе, - приляпывает кто-то, когда дверь за нами с нашим белохалатным конвоиром уже захлопывается.
По рыжей видно – она все слышала, и не надейтесь.
Вот что удивительно. Ни одного простуженного, даже ни одной беременной. Наверное, они все сбежали, когда увидели, какая тут кунсткамерная чехарда.

***
- …А у тебя есть бабушка?
Неужели это правда первое, что пришло ей в голову?
Мы просочились сквозь ту толпу, как могли – люди ведь тут были в белых халатах, а не в черном, чтоб по два выхода из кабинета иметь. Хотя, вроде, в некоторых хирургических бывает. Взгляды липли, как паутина, смазанная до кучи «Моментом» - даже пока мы торчали у врача, про нас не забыли. Звездный час, от которого чесаться хочется.
Дергаю оттуда поскорее. Потом соображаю. Рыжая тащится сзади, я от нее уже метров за двадцать. Кажется, ползет еще медленнее, чем обычно, как будто и вправду зазор между толпой и стеной липкий, не пускает.
Останавливаюсь. Обратно не пойду, а то тоже вклеюсь там. В паре шагов от меня Уля вписывается костылем в чью-то ногу – худую, женскую. Поднимаем взгляды – та самая музыкантша, прижала одной рукой к груди другую ладонь, закинула голову и смотрит в потолок ушедшими глазами.
Видно, у нее тоже что-то лишнее.
И вот, когда мы спустились на гулком советском лифте на первый, и рыжая рухнула на сетчатую, как невод, скамейку, из нее выскакивает этот вопрос.
- А чего тебе моя бабушка.
Ей же не было дела до меня. Нет – и не надо. Зачем теперь-то?
Всегда молчу, а тут на язык рвется – слава богу, ее больше нет. Нельзя. Одну тайну я уже сдала, слишком легко, только не эту. Пробирает. Бабушкой-то не назвать, не то, что как рыжая, бабулей. Даже наигранно как-то. «Бабуля, что звала?» Прямо сахарная вата, на зубах вязнет.
- Да так…- отвечает, но никак не может отдышаться. Кажется, ничего и не заметила. – Я просто подумала… Слушай, вот ты бы смогла отсюда уехать?
А-а-а, вон что. Ей же звонили. Надо ехать к бабушке, но для этого надо ехать.
Странная штука – когда кто-то пытается себя на тебя наложить, как калькой. Как будто хочет быть копией, не сам. Ладно, на, кушай банан-льность.
- Наверное. Где тепло. И незасижено.
Так, конечно, все слишком просто.
- Смотря от чего, - добавила. Зачем опять вслух?
Не говорить тоже не очень получается. Хочется выветрить тот липкий коридор. И вообще, пусть лучше сама разговаривает, чем меня разбирать.
- Тут красиво. Воздуха много.
Ну как же, парадный град, все такое. Прям вся страна наглядеться не может.
- Согласна, - рыжая кивает, видно, у меня по роже все понятно. Вот и хорошо. – Я тут пока почти как турист. Но живу же. Вот у нас крыша протекает, все время хозяйке звоним. Однажды клопы полезли… Но мне правда нравится на все это смотреть, дышать. – что-то там еще бубнит. Меня начинает снова тянуть от нее на крышу. – Ты, наверно, привыкла, тебе, может, скучно? Ты ж тут родилась?
Во допрос.
- Не коренная.
Не лошадь же, усмехаюсь про себя.
А разве есть разница? Вот вы приезжаете… а как слепые. Нас не видите. Зачем тогда быть, и какая нафиг разница, какими?
Дома. Смотрят все на дома. Дома с историей… с чужой историей. Свою написать тут труднее всего – все и так уж исписано.
Зато, наверное, от одиночества в провинции не умрешь.
- Родители приезжие? – киваю, она продолжает: - Круть, ты тут всю жизнь. Свою жизнь.
Молчит.
- Так что, уехала бы?
Может, и уехала бы. Вместо тебя. Все равно я и так все вместо тебя. Надо – готовлю, надо – молчу рядом. Что еще прикажете? Может, и правда у тебя такая вот хрестоматийная, лубочная бабушка? Посмотреть бы. И что нужно сделать, чтоб такая досталась? Наверное, уж не как у меня – была! Не женщина, дракон. Ничего из этого я все равно не могу сказать вслух.
- Такси?
- А я вот боюсь, - продолжает рыжая свое, - боюсь снова туда… А почему тебе тут… не очень?
Блин, надо ее чем-то заинтересовать. Достала языком трепать.
– Не люблю слишком долгих привычек, - проще, наверное, этот разговор закончить, а то так и будет по ушам ездить.
- Да? – загорелась, любопытно ей. Наблюдатель фигов. – Подожди, а как тогда…
Кстати, о наблюдениях, может, хоть от меня отстанет. А то вон, вооружилась уже, препарировать.
- Мы искать-то пойдем? – забрасываю ей.
-Что? А… искать, да…
- Такси? – переспрашиваю.
Ну а что, нам до ночи сидеть в коридоре долбанной поликлиники?

19.
Страх держит взаперти, и у тебя нет оружия против него. Только ты сам и то, что накопилось в голове. Стоит ли открывать этот ящик? Ты знаешь, что рвется на свободу. Ты так с этим знаком… так близко, и так далеко. Один раз заглянул за край. Мало тебе? Мало, мало… за одним – другой, и все как жизнь, нескончаемо, и как смерть – не отменить.
Ты не вернешь ее этим, не освободишь, но… все равно пытаешься.
Откуда он тогда взялся? Как отыскал тебя. Ведь сразу было ясно – знал, к кому пришел. Чего хотел? «Мне кажется, нам обоим это нужно». Ты долго думал, нужно ли вообще слушать его. Но вместе с мыслью в тебя текли его слова. Текли, обратно не вернешь.
«Я вам все объясню. Вы и сами поймете, как это необходимо. Наверное, у вас так никогда прежде не было. И не будет».
Страх – громадная сила. Вот чего должны слушаться люди, но нет, все ищут еще чего-то. И ты – тоже.
Страх – большая власть, но он не всегда прав. Страх не зря управляет тобой, страх и страсть, вот где борьба! Сегодня победил он, завтра – она. Он и она, не символично ли? Он и она – этой борьбой живет весь мир. Разве не эта борьба все рождает?
Страх и страсть. Дети, музыка, звериное, море, воздух… Страх и страсть.
«Может быть, как раз это вас пугает? Что после этого будет сложнее. Да, это так. Как вы понимаете, мне вот для этого-то и нужна ваша помощь. Я пытался с ними говорить. Я, кажется, нашел язык, который они понимают. Но я шептал, а вы – вы сможете крикнуть, понимаете меня? Так вы согласны?»
Он тоже говорил что-то про нее. Он сам… сам остался один, но даже так она ей движет. Ты мало что мог понять – больно уж тот торопился. Или был пьян? Это хуже, дружить можно только с трезвыми. Только. Но это все неважно. У него есть страсть, и это связывает вас. Это почти роднит.
Сегодня день за страхом. Его день. Но она ждет. Она терпелива – хотя иногда и рвет вожжи из рук, раздирая кожу на пальцах души, хватая за горло, но чаще просто ждет, зреет, набухает, набирается, и уж когда дождется… Все захватывает в свои руки эта она. Настоящая женщина.
Может быть, тот придет еще раз, и тогда поможет ей победить? Ведь и он еще, кажется, не добрался до желаемого. Ты, по крайней мере, пока ни о чем таком не слышал. И в этом и есть надежда.
Это было бы в их новостях.
Ты устал. Тебя снова забирает сон.

20.
Наконец они кончились, эти дни. Три дня прошли на полном автомате, так что теперь даже думать о них не получалось. Дни-маятники, дни-колея. Одна и та же мысль по кругу. Стоит ли вообще жить дальше?
Теперь, стоя под чужими окнами, Уля улыбалась.
Легко еще не было. Наверное, не скоро будет. Но ее больше не тянуло дальше ко дну. Жуткий отросток, лишнее на ее теле, никуда не делся, зато нога за эти три дня зажила. Она смотрела на худое, сильное и цепкое, но будто совсем без мускул существо, которое скорее хотелось назвать пацаном, и думала – если б не эта болезнь, я бы сама туда полезла. Муравьем по отвесной стене, мухой в окно. Бросила бы эту палку и полезла.
Нет, конечно, она знала, что такой не была – даже когда обходилась без костылей. Но все-таки так и рисовалось, будто эти движения – не неловкие и испорченные усталостью, а отточенные – ее собственные.
Главное, чтобы они не перепутали с окном. Но черная вроде обещала, что Вагон – девка тертая, так она сказала. Вроде давно ее знает, со школы.
Сама она, кстати, сейчас что-то такое шептала себе под нос, теребя торчащий из кармана ремешок от «мусорного» корпускула. Запястье другой ее руки сиротливо оголилось – один, видимо, уже куда-то ушел, тот самый, что она достала где-то сама. Зато у нее теперь в распоряжении все остальные – ну… почти. Только на том и сошлись.
Пока они ждали сигнала от ее подруги-акробатки, Уле на ум одна за одной шли, будто пересчитываемые, невеселые мысли, каждая со своим инструментом подкрадывавшиеся к ней за эти три дня.
Стоит ли вообще жить дальше? Как и для чего именно? Чтобы ходить, распугивая прохожих? Чтобы всю жизнь, сколько там еще десятков лет, все только шарахались, не желая заговаривать и даже смотреть? Кто ее будет любить? По всем пунктам – проигрыш.
Такие вопросы не задашь по телефону, и даже хорошо, что мамы нет. Она забила бы все сверху своим собственным. И хорошо, вроде, поговорить, и… нет, точно не авторитарно, наоборот, маму еще попробуй разговори на свое, но все равно как-то… Каждый сам остается.
Или, может, это всегда так? Говори, не говори, а все равно останешься только сам по себе? На своей планете. Маленький мальчик, взрослый летчик, лис и краешек солнца…
А теперь эти мысли набились слишком плотно, и вспоминался больше тот день, когда она в последний раз выходила на улицу. Как раз тот, когда они были в поликлинике. Когда Уля стала всеобщим посмешищем, как Квазимодо – избранник всех шутов, Le Pape des fous.
…Мальчик лениво пинал голубей, будто это была его надоевшая каждодневная обязанность – опустив мрачное лицо, шел по странному маршруту, какой, спасаясь, выбирали птицы. Уля смотрела на него, провожала взглядом, тоже будто подневольная. Беспокойным мыслям надо было за что-то зацепиться.
- Сиди тут, - только и сказала тогда черная, а потом куда-то исчезла – кажется, насовсем. Что у нее за тайные дела, Уле не хотелось даже думать. Конечно, сегодня в больнице ей было противно – кому бы понравилось это фрик-шоу? Уж особенно, если сам становишься участником.
Через полчаса Уля хотела было уже как-то подняться и зашагать к дому – скамейка была у ближайшего домика-супермаркета, а не у подъезда – даже если на это придется потратить последние силы, но тут кто-то тяжело шлепнулся рядом. Ее, противовесом, как примагнитило к скамейке. Этот кто-то был вдвоем, потому что вторая встала с торца, поставила тяжелый пакет – по планкам передался гул из одного конца в другой – и заговорила, а вернее, продолжила что-то давно начатое. Говорила она, потряхивая головой – то ли кивая, и так будто делая тверже свои слова, то ли наоборот, пытаясь стряхнуть то, что приходилось переживать. Уле она казалась похожей на собачку, каких дальнобойщики до сих пор еще клеят на приборные доски машин.
- Я, представляешь, с утра еле шевелюсь после всего этого, но признаваться неохота.
- Конечно, кому ж расскажешь, - поддакивает вторая.
- Если только тебе, - длили они бесполезное. Зачем столько разговоров?
Уля-то никому бы не стала рассказывать, как и когда ей плохо – и так видно слишком много, а раньше даже однокурсники не замечали, хотя все же торчали там вместе по полдня каждый день. А потом еще вечером, бывало, шли и шли, болтали – и не приходилось ничего такого и говорить, чтобы наполниться друг другом и всеми сразу.
Мама – она всегда все сама понимала, да особенно и не спрашивала.
- Да он для всего этого слишком молодой, - вдруг рассмеялась первая женщина, а ведь только сейчас разве что не стонала вслух.
Никто не бывает слишком молод для болезней, вот и все. Уля посмотрела на ту женщину краем глаза – пожилая уже, но где-то между мамой и бабушкой, в общем, лет за пятьдесят.
Все в жизни ходит кругами, спиралями.
- Ну вот, я ему и говорю, подожди малость, так ему же все прямо сейчас и здесь подавай, - сквозь полусмех продолжала рассказывать та. – Ладно. Проскакали, теперь, наверное, дома полдня отлеживаться буду.
Женщина не ойкала и ни за какие больные места не хваталась, но, приглядевшись к ней исподтишка, Уля заметила ее позу. Раньше она подумала бы, что эта женщина совсем распустеха, за собой не следит, сидит таким мешком. А теперь ей видно, сколько напряжения, сколько опасливости самого тела в этой странной посадке.
Но теперь уже даже не это было важно. Потому что то, о чем они говорили… было тем, о чем она никогда не скажет. И получалось так, что они будто были одинаковыми в чем-то. Что можно сравнить молодую девушку двадцати лет – и бабушку.
Что возраст, может быть, вообще ничего не значит. Но ведь время не может не весить?
Совсем не весило только атомное время.
Уля снова подумала о том, что болтали люди в больнице. Стихийный консилиум диванных экспертов за первый час очереди сформировал три, нет, даже четыре версии того, как и откуда есть пошла вся эта эпидемия – опухольное нашествие, интервенция наростов, диверсия тела. Такая беда здесь-то была у каждого.
Первой, конечно, шла тема убитой экологии на доживающей последние недельки земле. Ну конечно, граждане, мы все умрем, улыбаемся и машем, да. Нет, трудно, конечно, спорить, воздух гавнючий и все такое, но вот эти наросты, как на старых деревьях? Кажется, что-то подгнило в людях, а не в земле.
Второй, отпочковывающейся от первой, была тема технологий, а вернее – корпускулов. Кажется, кто-то обчитался листовок тех придурков, которые готовы раскидывать дороговизну направо и налево. Ну, ладно, у меня мой не заберут, усмехнулась про себя Уля, а там уж как хотите. Люди слева, на крайней скамейке, потихоньку докинули до остальных еще версию о том, что это мальтийцы, мол, запустили вирус, а вчера об этом уже в Интернете писали, вы что, не видели?
Дальше – вот смак, Уле прямо захотелось записать, а потом маме пересказать.
Дедок молчал до последнего, так что эту версию стоило назвать четвертой, а не третьей. Но уж когда заговорил, заткнулись все остальные. Зато потом шум поднялся, будто всех разом обокрали, и они точно знают, кто.
- Вы, товарищи, не туда смотрите, - начал он, и тут уже, конечно, все вокруг забулькали, но пока еще тихо. – Все-то вам трагедии да конец света. Все в темь да в яму, - говорил он быстро и невнятно, поводя худыми сутулыми плечами в широкой куртке, навевающей что-то такое художническое, и волей-неволей пришлось прислушаться. – Оно, может, и верно, свет каждому сразу в руки-то нейдет.
В противном, забитом против всяких нормативов людьми коридоре как-то не очень думалось о светлом, но они продолжали слушать, а кто-то даже спросил: и как это, интересно, его приманивают, чудо-травой?
- А мыслями, - вполне серьезно ответил дедок, то ли не заметил поддевки, то ли просто не давал ей ходу. – Ну дак я о чем. Вот вы тут решили поныть, как все плохо, - в общественном котле снова ощутимо булькнуло, но тот и бровью не повел, говорил дальше: - А почем вы знаете, как оно окажется? Мало ли, что нам блазнится, да кто каким себя в зеркале видит… Вот я что думаю – я думаю, человечество решило усовершенствоваться, а вы тут нюни разводите.
Рвануло, подумалось Уле, просто-таки не по-детски.
- Где ты тут совершенство увидел? Ценитель красоты! – кричал кто-то.
- Да много вы понимаете, просто это первая попытка такая. Вот увидите, дальше лучше пойдет. Ни у кого оно сразу-то не получается, - совершенно спокойно ответил вещавший о свете, - Так и вселенной, поучиться надо. А раз надо – можем и послужить для нее материалом. Для благого дела не жалко.
Деда сходу обозвали и маразматиком, и блаженным, и троллем – будто он мог знать, что сегодня это слово значит – и еще там как-то.
А Уля молча, про себя, подумала – интересно, что ж тогда привело к докторам, если замысел вселенной касательно собственного тела его полностью устаивал?
Ну и последняя версия – это, конечно, кара Господня, ну тут даже говорить скучно. Не ровен час, кто углядит ангела с черными крыльями. Может, прямо в зеркале. Там вообще много чего показывают некоторым особам. Особенно одна бабулька активизировалась, чего только не вспоминала, и исход из Египта, и каких-то замурованных, и что ей Боже во сне говорил, помахивая кадилом в виде отцовской трубки с логотипом Буденного…

***
А вот о чем сейчас думала черная? Стоит рядом, но ничего не разберешь.
На самом деле было удивительно, как это она не исчезла за три этих серых дня. Тем не менее, черная выходила и всегда возвращалась – Уля уже даже перестала думать, что может не вернуться. Наверное, уже тогда перестала, после больницы.
А теперь, наверное, та довольнюща была, что сорвала такой хороший куш. Прямо делец какой-то. Сколько она за них сможет получить, интересно? Даже если каждый по тройке или по пятерке, и то неплохо. Больше, на самом деле, вряд ли – как ни напрягайся, невозможно было представить себе каменную Люду действительно торгующейся. Сама-то Уля явно получше с ними справилась бы. Зато она поняла, что, если даже не видно конца нити, можно взяться за ее середину – и тогда хоть из паутины куда-нибудь да выведет.
Едва начался четвертый день ее добровольного заточения, Уля поняла две вещи – конечно, не сразу.
Сначала ее будто по голове кто шмякнул – опоздала. Хотела действовать, хотела что-то менять – и все упустила. А теперь уже след остыл, изник, испарился. Ведь правда?
Не ждать же ей новых кровавых нападений в собственном подъезде? Здесь всего тридцать шесть квартир, а дважды в одно место молния не бьет.
И вот она, вторая мысль. Поторопись. Потому что будущее наступает сию секунду, и что, если вот сейчас – та самая возможность поймать серый след за хвост.
А третья мысль… она и не уходила, но каждый раз, только завидев ее на мысленном горизонте, Уля шарахалась прочь, как от саблезубого тигра. Просто… просто боялась, что, если ее додумать, эта мысль слишком многое перекроит в ней самой.
И тогда тоже она сорвалась так резко, что черная чуть не выронила второй за утро бокал кофе – тоже черного. Буркнула что-то, глянула вопросительно. Нормальных слов от нее редко дождешься.
- Пошли! – получилось даже слишком громко. – Нам надо туда! Скорее же давай!
Дальше черная недоумевала молча.
В ответ на это молчание Уля что-то такое тараторила, не успевая толком договаривать слова и заканчивать мысли, как в детстве. Ничего, кроме Людиной рубашки, на ней толком не сходилось. Чтобы уравновесить эту темень, она вытащила из шкафа длинную зеленую юбку из жатки, в самый раз к ее рыжине, и почему не носила?
Когда они снова оказались у глухой, намертво запечатанной белой бумажкой двери, все было совсем иначе. Лифтом грохотать они не стали. Уля шагала медленно, Люда была бесшумна по привычке – как будто и не двигалась, и тут, на площадке, сразу же замерла каменно, от страха снова напороться на соседей. Сама Уля вовсе не поэтому таилась.
Как дикую кошку в темном лесу, ей не хотелось спугнуть удачу.
И, может, как раз благодаря тишине она так сразу заметила, что сегодня все было совсем, совсем иначе. Уле хотелось закрыть глаза, чтобы лучше сосредоточиться, но этого-то и было нельзя.
Уля не сразу поняла, почему теперь все виднее. А когда поняла, чуть не рассмеялась вслух – стоило так мучиться три дня, и дважды хвататься за обыкновенную вилку, поднося ее к венам, чтобы теперь – будто бы получить новое зрение. Черная пелена, давившая на нее в первый раз, за эти три дня, видно, рассеялась по ветру, или просто кончился ее срок. Густое желе смерти оставило по себе только вуаль недвижности, не-жизни. Такую тонкую, что сквозь нее уже вполне можно было смотреть.
Серый – не тот, что бывает, если растворишь в белом черное, а совсем инакий, сине-асфальтный, проглядывался ясно, а ведь цвет-то такой, что не сразу ухватишь. Прищурившись, Уля подумала – видно, у него была какая-то другая густота, как у масляных красок, или, может быть, фактура. Этот странный, металлически поблескивавший серый мерцал везде, как разбрызганный из старого полусдохшего баллончика.
Что же именно он означал? Пойди пойми, а все-таки ясно – этот след остался здесь для нее. Он что-то хотел ей сказать, но… даже было б тут настоящее послание, буквы стояли бы не в том порядке. Это не случайный цвет проходившего мимо мальчишки. Это нить, ведущая к убийце.
- Я нашла, - прошептала тогда Уля. От этих слов на языке стало сладко. Это ее работа, ее первые плоды. Вот бы распробовать, расчувствовать.
- А?
Черт, совсем из головы вон эта черная. Зачем она ее вообще с собой потащила? Справилась бы одна! Поток, в котором ее несло, уже ухал вниз водопадом, и руки ее души напрягли жилы, старалась его удержать.
- Я нашла, - повторила Уля, свободной от костыля рукой теребя край чужой рубашки.
Будто и вправду взяв пальцами тонкую прохладную нить, они пошли по лестнице – теперь шагалось совсем по-другому, и тверже, и как-то быстрее – хотя все эти недели Уле казалось, что она и так выжимает из себя предельную черепашью скорость.
Дважды серая нить растворялась, убегала от нее – тогда, застыв на месте и расставив руки в стороны, будто вправду собираясь ловить ее хваткой пальцев, Ульяна ждала и искала нужную волну каким-то неведомым инструментом, о существовании которого раньше и не знала.
И снова ловила нить.
И снова тогда они шли, петляя и шарахаясь, шаг в шаг с неизвестным, с пропастью в несколько дней. С бездной в сотни и тысячи неразгаданных мыслей и причин. Возможно ли их понять? Да и не страшно ли – оказаться совсем одной в голове убийцы? Теперь ее тащило вперед и вперед уже одно только то, что она сумела найти – и даже удержать.
Сойдя на крыльцо, они прошли через арку и обогнули Улин дом – оказавшись с другой стороны все того же двора-колодца. Уля расхохоталась, а Люда нервно дернулась.
Словно заяц запутывал следы – петлял, а сам почти не сходил с места.
Но и жутко, ведь убийца и его логово – где-то здесь, совсем рядом. В нескольких шагах, в десятке ступеней, за парой тонких стен.
- Что ж дальше делать будем?
Они были уже дома, за чаем. Уля обмякла на стуле, вся ее гранитная решимость превратилась в податливый плюш. Кто позволит – залезть в чужой дом? Да и как?
Спросила вслух – и черная, как ни странно, сразу нашла ответ.
- Только эт будет дорого.
- Ну… ладно.
Уля знала, что у нее есть, что отдать, а цель была слишком велика.
- И мне в лом.
Почти два часа черная молчала. Помыла посуду, сходила за продуктами, начала что-то готовить, помогла Уле разобраться со стиркой и достать с недосягаемой верхней полки новую упаковку мыла для душа – но молчала.
И только потом, хотя Уля больше ни о чем ее не просила, Люда, нахмурившись, нажала пару кнопок на корпускуле и ушла на балкон – разговаривать.
Познакомились они с Вагоном, кстати, только тут, во дворе. Ну, то есть как, Люда просто буркнула ее кличку в пустоту уже после того, как булькающим шепотом объяснила все этой странной девице-мальчишке.

***
- Пошли!
- Что? – Уля, так и застывшая с задранной кверху головой, поняла, что смотреть давно не на что, и Вагон уже внутри.
Внутри!
А что, если их сейчас заметят? Если в квартире что-то есть? Нет, незнакомка обещала, что никого нет. А соседи – услышат неурочный шорох? Оглядывая теперь свой наряд, Уля только порадовалась, что альпинист сегодня – не она. Разоделась-то, дурочка! Кто теперь будет за тебя подолы подхватывать, если костылем зацепишь?
Черная дернула ее вперед, к подъезду, так что Уля чуть не свалилась с ног. Но не упала– ее вообще будто приморозило к месту. Ведь это… как правильно называется? Взлом?
А что, если это вообще не та квартира? Может, все сработало не так? С чего она вообще взяла, что запахи и цвета приведут ее, куда нужно?
Тяжелая дверь в подъезд, опять дурацкий старинный лифт. Мимо привычного четвертого, на шестой, под самую крышу. Теперь она уже не знала, чувствует все это – или запомнила с дневного прохода здесь. Тогда они долго петляли по подъезду, и Уля то приглядывалась так, что болели веки, то совсем закрывала глаза и втягивала носом воздух. Он отдавал чем-то вроде серы, чем пахнут сожженные спички. Теперь они шли прямо к двери. Изнутри раздался щелчок.
Улю заново обдало холодом. То, что они делали, было наказуемо. Нет, не только законом.
Внутри тяжелым мокрым мешком шлепнулась мысль – хозяин этой квартиры был… самое меньшее – странным человеком. А что, если вправду убийцей? Человеком без заборов внутри. Хоть сколько вынюхивай, вряд ли она смогла бы его просчитать.
- Ну вы, чуваки, заходите, нет? – хрипло поинтересовалась Вагон, светя сквозь дырки в джинсах свежеободранными коленями. В проеме, ведущем в темноту, по ту сторону порога она смотрелась так, будто только что вынырнула из собственной берлоги. От каждой хлипкой белесо-русой волосинки, от сложенных, как по трафарету, в ухмылку тонких губ и от полуприкрытых глаз – от каждой ее поры несло никотином и чем-то еще, всеми углами вырывающимся из Улиного мира.
Вагон открыла дверь чуть пошире, будто это могло добавить рыжей смелости. Черная стояла у нее спиной, будто преграждая отступление. Она сама организовала себе этот конвой.

21.
Зажмурившись, Уля шагнула через порог. В другой мир. Где ведется счет всем поступкам, и если перейдешь черту… что именно будет тогда, она не решилась себе представить.
Прямо с прихожей их приветствовал какой-то запах, и в комнате он только усиливался. Уля оглянулась – Вагон и носом не вела (вот уж в тему фраза), а черная…
Черная так и стояла за порогом, на бледных плитках лестничной площадки. Уля посмотрела на нее повыразительнее.
- Ну? Ты же обещала – в следующий раз со мной, - она нахмурилась и хотела, что-то вроде, сверкнуть глазами, но на дурацкие эмоции не оставалось места. Они здесь!
На самом деле, ничего черная не обещала. Она просто отмолчалась, и Уля привычно приняла это за ответ – выбирай, какой хочешь. И теперь не отзывалась.
Уля развернулась, снова в квартиру. Фиг бы с ней, надо идти вперед. Ледоколом рассечь тут все, рассортировать, разглядеть. Чем же это пахнет? Вроде бы что-то химическое. Если запах вообще всамделишный. Она огляделась и наткнулась взглядом на Вагона – интересно, как там ее на самом деле зовут? Можно хоть у нее спросить, раз с черной совсем уж толку нету.
Но та успела прочесть вопрос в ее глазах – и сделала свои выводы.
- Эй, чуха! Ты чо, вправду очкуешь тут?
Черная вся передернулась, будто тело спорило с самим собой – то ли войти в чужое жилище, то бежать.
- Я… тут это, на шухере постою, - наконец, ответила она.
- Слушайте, да я вообще ведь не это хотела… - вмешалась было Уля.
- Да нужна ты там! – не слыша, перебила Вагон. Уля дернула плечами. Лезть в то, что у них и без нее? Поувереннее перехватив костыль, она решила, и пусть делают, что хотят.
- Да фиг с ней! Господи, - решила быстро добавить Уля. Ей было совсем не до них. Эти две привели ее в нужное место, и теперь дело было за ней одной. За ней самой и тем, что пришло к ней совсем недавно – и, наверное, для чего-то. Может быть, вот для этого самого момента.
Над квартирой будто поднимался занавес, пошли первые секунды премьеры.
- Это… всегда так делается! – покраснев, выдавила Люда. Получилось до такой степени отчаянно, что почти уверенно.
Девчонки все еще заняты были друг другом.
- За задницу свою трясешься, да? Боишься, что тебя к этому делу примажут? – Вагон сузила и без того небольшие, густой прямой чертой поведенные глаза. Черная смотрела прямо на нее, как змея на факира. – Ну и трясись себе!
Уля осторожно прошла к комнате – это было, кажется, что-то вроде гостиной, только гостей тут никто не принимал лет сто. Стала на пороге, присмотрелась. Замерла так.
- Балласт, - в этот момент сказала, как плюнула, Вагон, закрывая между ними и черной дверь.
Уля не услышала ни щелчка, ни слова, ни, конечно, того, как Люда отшагнула от двери. Несколько шагов назад, не разворачиваясь, почти до самого лифта. Так тихо, что даже лампы не моргнули.
- Ты запах чуешь? – спросила она у новой, неожиданной сообщницы. Та, наконец, развернулась от двери, довольно ухмыляясь.
- Да вообще-то пованивает чем-то.
Все вокруг было серым, будто накрытым густой вуалью. А может быть, это была нависшая прямо под потолком туча, или пыль – не от вещей или невыхлопанного ковра, а какая случается, если не прибираться в самой жизни. Так все это виделось Уле.
А вообще тут все было вполне обычным, но будто не для сегодняшнего дня, а с пару, три или четыре десятков лет назад – точнее отсчитать прошлое у нее бы никак не вышло. Шкаф из разбухшей фанеры с календарем десятилетней давности, за десятый год, кровать на пружинах, под истертым гобеленовым покрывалом, тумбочка без ящиков и круглый фанерный же стол – вот тот обходился без всякой скатерти.
- О, клеем, - сообразив, вставила еще словечко Вагон. – Может, это, хозяин тут кайф ловил? – и хохотнула так, будто не знала, откуда вообще рождается настоящий смех.
Войти, как это обычно делается, сразу в центр комнаты, Уля не решилась – кажется, слишком густ был здесь след хозяина. Она, подвесив костыль за локоть, пошла по стенке, медленно, почти на цыпочках – от этого, правда, силы только быстрее уходили. Советский телевизор с метром пыли – то ли смотрели прямо через этот слой, то ли вообще не включали – жухлые обои, хоть и держащиеся еще вдоль стен, но на ощупь понятно, что это только местами.
Все какое-то одинаковое под этой пеленой. Что же с ней делать, как ее приподнять?
На смежной стене, однако, все было иначе. Как будто спрятанные за шкафом, на единственном крепко сидящем клочке старых обоев висели фотографии в бумажных фигурных рамках – для таких когда-то делали ножи.
От них сияло золотом.
Уля скользнула по ним быстрым взглядом – стоит ли тратить время? На всех трех – одна и та же женщина, какая-нибудь английская актриса из 70-х. Завитая, ухоженная. Кумир.
Уля вернула взгляд в комнату.
Старый стол, с отслаивающимся фанерным слоем, у шкафа, и еще один засунут в угол, между стеной, шкафом-стенкой и поставленной наискосок теле-тумбой на заскорузлых колесиках. Нечто, торчавшее там двумя приподнятыми углами и мелкими неровностями, было напрочь накрыто ветхим, но аккуратно выстиранным пододеяльником – кажется, самым чистым предметом в квартире.
Уля замерла – даже так, задвинутым в дальний угол, этот стол казался серединой, бьющимся сердцем не только комнаты – всего жилища. Она протянула руку к ткани, закрывающей все от глаз. Но ведь они шли сюда… ведь она же собиралась только смотреть и впитывать, а после, уже в домашней безопасности….
- Так, и долго нам еще тут торчать? – жестким голосом из-за спины проговорила Вагон-Ресторан. – Мы эту хату, вообще-то, не заказывали, нам смываться надо.
И тут же, вытянув руку, сдернула ткань.
- Давай, не тормози уже.
Накрытым, как в мастерской художника, оказалось деревянное, с камушками, недоделанное еще панно – от него, видать, и пахло по квартире клеем. Особенно, наверное, когда хозяин вытаскивал его из угла и садился работать…
Уля представила грубые, в заусенцах и пятнах, с обрезанными, будто обрубленными ногтями мужские руки. Тут они становились осторожными и умелыми, аккуратно насаживали сверкающие камушки на приготовленные, отмеченные места, точно соединяли деревянные части…. Она провела рукой над панно, стараясь не касаться его. Будто так можно было что-то почувствовать.
С трудом угадывалась рыба-кит с выросшим на спине городом, просто уж больно редко, урывками, без всякого порядка садились за эту работу, вот и сложно было понять, чей это круглый бок, а чья – вон та зазубрина. Бусины сверкали, как северное сияние. Выйдет ли что-то прочесть, поддадутся ли цвета? Уля прищурилась, стараясь унять блеск.
Кажется, стало еще ярче – или все дело в том, что так от каждой бусины появился свой ореол, и все они, накладываясь друг на друга, создавали совсем уж безумную мозаику? Хотелось спрятаться за темными очками.
Мысленно махнув на все эти мучения рукой, Уля вовсе закрыла глаза. В конце концов, есть же еще запахи, не все же клеем. Конечно, она мало в них разбиралась, но и с цветами же не особенно. Учебника по новому измерению мира ей никто не дал.
Как раз, когда Уля решила принюхаться к обстановке, отчетливо пахнуло куревом. С площадки? Уля некстати вспомнила про Люду. Может, это она в отместку дымит им в замочную скважину? Уля развернулась с классической фразой, почти взаправду яростно брошенной под нос:
- Поймаю – убью!
И только тогда поняла, что дымили значительно ближе – прямо у нее за плечом.
- Ты… - ругаться с человеком, которого видишь от силы полчаса подряд, было как-то странно, - совсем, что ли? Ну, очумела?
Впору краснеть за собственное незнание «той самой» части языка.
- Не, ну а что? – не напрягаясь, ответила Вагон.
- Запах же останется!
- Мне уже скучно тут стоять. Может, поискать чего?
Руки, кажется, у кого-то с непривычки чешутся, подумала про себя Уля.
- Ну… - она как-то не думала давать кому-то задания, - осмотрись, что ли. Осторожно только, - раз уж все равно начали трогать здесь вещи, отступать поздно. – О, или вот! На тебе браслет, отфоткай тут все. Со всех сторон, чтоб можно было прям в тридэшку загонять, понятно?
- Да что тут вообще…
- Так надо!
А я, может, пока успею сосредоточиться, добавила про себя Уля. По щелчкам было понятно, что Вагон довольно добросовестно взялась за дело – видать, действительно успела от скуки на стенку полезть да на люстре покачаться. Придется, кстати, еще и окна тут пооткрывать хоть на пять минут, проветрить. Она глянула на старые, щелястые деревянные рамы. А были бы пластиковые – они б, наверное, вообще не смогли сюда вот так забраться.
А пока Уля снова принялась разглядывать панно.
Бусины горели искринками, будто каждая старалась перекричать соседку. Уж лучше б, наверное, они говорили потише, тогда можно было бы послушать, сокрушенно подумала Уля. Ну что же они пытаются ей сказать?
Как в сказке, Уля почувствовала себя маленькой девочкой, которая нашла игрушку, что умела разговаривать – но слышать странное существо могла только она. И только ей оно могло исповедоваться… уйти отсюда, не услышав эту исповедь, было уже сродни преступлению – чуть не большему, чем то, что она пыталась расследовать. Или, может быть, предотвратить?
В самом деле, зачем они пришли сюда? – разозлилась Уля молча. Глазеть по сторонам? Или вмешаться, вставить палки в шестеренки страшного механизма, влекущего сначала чьи-то неудобства, потом беды, а потом и смерть?...
Сдвинув брови, Уля вглядывалась, пока не заболели веки – в слитном сиянии двух десятков камешков она так и не смогла ничего различить. Отвернулась, чтобы собраться с силами – и вспомнила, что ей пришло в голову в самом начале.
Каждая бусина будто старалась перекричать другую.
Может, надо было смотреть не на все сразу, а на каждую по отдельности? Интересно, какая оказалась здесь первой?
Уля по нескольку секунд задерживала взгляд на каждой. Они были совсем разными. Одна матово-белая, другая – гранено-перламутровая, третья глубоко, бриллиантово бардовеет каплей крови, но дело было даже не в этом. Разными эти бусины были внутри. И вот туда ей и предстояло всмотреться.
Сама толком не зная, что и к чему, она снова занесла руку. Теперь она осторожно, самой округлостью пальца, прикасалась к одной из бусин.
Пока ей не задвинули локтем в спину.
- Черт!
Ноготь въехал в соседнюю бусину, больно воткнулся в нее, соскользнул и как-то неловко подковырнул под основание, всаженное в дерево, все в одну секунду.
- Ну, пардон, блин! Сама просила фоткать! – ядовито ответила сообщница.
Одна из бусин поднялась над деревянной работой – и, глядя на нее с открытым ртом, Уля поняла, что это булавка. Мелькнуло перед глазами что-то тошнотворно, гнойно-желтое, но нет, она была красивого чернильного цвета. Старенькая и довольно дешевая булавка с потемневшей от времени и, может быть, неправильного хранения иглой.
Уля осторожно потянула ее дальше – чуть помедлив, та подалась, и через секунду вовсе вышла из гнезда, а потом доверчиво улеглась на узкую ладошку. Подумав, девушка уместила крохотную находку в карман на рубашке, несколько раз проколов материю туда-сюда, чтоб не потерялась.
Теперь у нее будет кое-что еще, кроме фото.
Только теперь она решилась посмотреть и на другую стену.
Тоже фотографии – а, нет, вырезки с портретами, приклеенные к обоям кое-как, на скотч и даже что-то вроде жвачки.
Тоже женщина. Та же? Уля мотнулась к противоположной стене, из мерзко-коричневого снова в золото. Нет, эта – совсем другая. И вовсе никакая не актриса – вон тут виден халат, а там – бардак из детских игрушек за спиной.
Мама?
Уля снова подошла к «коричневой» стене. Бабусечки на вырезках, оказывается, были разные, а схожими их делали морщины. Интересно, к чему же они здесь? Они-то ведь – чужие?
Кто-то присвистнул. Ну, кто еще, конечно, Вагон. Уля оторвалась-таки от созерцания. Прямо сейчас ничего, похоже, тут уже не выйдет. Зато теперь можно действительно отложить кое-какие мысли до дома.
- Смотри-ка, лаве.
- Чего? – Уля резко развернулась, скрипнув лангетой, которую решила-таки надеть на уже здоровую с виду лодыжку. Такая перестраховка отдавала скорее маминым паникерством, но… все лучше, чем застрять тут нечаянно с комком боли в обнимку, снова превратившись в чертову недвижимость.
Она даже не сразу поняла, что речь шла о деньгах.
- Что, много? – осторожно спросила рыжая. Зря она осталась тут с этой… неизвестной.
Вагон тут же зашуршала упаковкой – каким-то жестким целлулоидом, замотанным еще и в обыкновенный хозяйственный пакетик. Прозрачный.
Мелькнул красным веер купюр.
- О-о, - произнесла Вагон и замерла, застыли выпирающие под майкой лопатки.
Уля тоже застыла, ждала ответа.
- Ну?
- Полсотни, - произнесла, еле шевеля сухими губами, Вагон, а взгляд у нее так и не отмер, будто прилип к деньгам.
- Ладно, положи на место.
Теперь слова звенели как-то особенно громко.
- Эй! – та больше не отвечала. – Перестань, а? Давай мне деньги и… сходи там за Людой, - Уля покрепче схватилась за костыль и резким движением протянула свободную руку к худощавой сообщнице. Вот чего от нее ждать? Они не для этого сюда забирались!
- А ты… мне тут не командуй! – Вагон будто бы пришла в себя, вынырнула из транса. Медленно потянула деньги в сторону от Ули, положила на стол. Десять бумажек, тонюсенькая пачечка.
- Мы здесь больше ничего трогать не будем, - так же медленно проговорила Уля, - мы вообще зашли – смотреть.
- Тоже мне, босс хренов, - пробурчала Вагон, запихивая деньги обратно в целлулоид, - невеста без места…. Поняла я уже, без тебя. А ты, что, особенная, тебе не нужны, блин?
И остановила на ней колючий, прищуренный взгляд.
Столько точно не нужно, подумала Уля. Все равно сказали, что эта фигнотень уже не вылечится, только резать. Резать было страшно. Это тебе не бородавку чикнуть, хотя и там приятного нет…
Гонимая мысль все-таки прорвалась наружу. Неужели и у того, который как индеец, и у него – такое же? Нет, вот какая бы ей разница, зачем да почему он тоже торчал в той очереди?
- Ну почему, - вслух сказала она, - деньги всем и всегда нужны. Но мы тут и так… посадят нас, в общем. Дай деньги. Быстрее.
Подумать, ведь сама только что торопила!
- Я их на место положу, - запротестовала Вагон. – Да не боись ты. Все. Ничего я не взяла.
- Дай, говорю. Хочешь, я вообще в руки брать не буду.
Деньги не пахнут, говорят. Зато цвет у них точно есть.
- Сходи в другие комнаты, - отпихнулась она от Вагона, - но ничего не трогать!
А сама совой уставилась на пачку денег. Новенькие, только из банкомата, даже линии сгиба нет – так их и несли, или в бумажке, или в этой пленке. И тут же полыхнуло темным, полночно-синим и желтым, а все это накрыло черное. Цветные «облака» вели себя странно, двигались, то бледнели, то снова наливались яркостью и перекрывали друг друга. Жаль, что нельзя сфотографировать это!
Самая банальная логика не говорила, а орала до хрипу – эти цвета здесь не живут! И вывод получался один – деньги пришли к хозяину квартиры от другого человека напрямую. И, значит, были платой за что-то. Это были чужие цвета – и чужие намерения.
Деньги за выполненную работу. Задание…
Улю передернуло. Деньги и смерть. Нет, не стоило пока делать выводы.
Уля еще раз оглянулась. Интересно, почему он эти деньги не потратил? Мебель скоро совсем превратится в пыль, да и вся жизнь, протекающая в этих стенах – наверное, как дырявые ботинки бомжа.
Если бы не золото от фотографий на стене, совсем ничто бы не расцвечивало комнату. Уле даже стало жаль, что Вагон этого сияния не видит – все для нее тут старо и скучно.
Боялся, наверное, вот и цвета его все приглушены непонятной серостью. Уля обрадовалась своей догадке и тут же испугалась. Так или не так? Никаких подсказок не было.
А с другой стороны, вот как кто-то чужой отозвался бы про их с мамой съемную квартиру, вдруг окажись он там, да еще без особого приглашения? Уля глянула в сторону шкафа, там, за стенкой, щелкала корпускулом Вагон. Интересно, какой бы она была… нет, а что…. Что было бы, встреть она тогда, в кафе на улице, не каменно-молчаливую Люду, а Вагон, острую на язык, резкую и всю такую… свою собственную?
Все пошло бы как-то по-другому. Может, с Вагоном-то ей как раз было бы легче – если б только та сама захотела еще оказывать ей услуги. Что-то подсказывало Уле, что помощь от Вагона еще надо было заслужить – или щедро оплатить, как сейчас. Зато уж тогда…
- Ну, я все, - в дверях появилась она сама, только помяни. – Тут и не пошляешься особо. А ты чего?
Она прошла обратно в комнату и плюхнулась на диван, подняв облако тяжелого запаха пыли. Уля подняла на нее глаза. Удивительно. Та, конечно, тоже смотрела на нее, и даже рассматривала – но как-то… как-то совсем иначе. Взгляд не задерживался ни одной лишней секунды, все успевая цепко ухватывать, как голодный шустрый краб. Вроде бы любопытство, но такое бледно-зеленое, что и не знаешь, можно ли так назвать. А самое главное – Уля чувствовала, что на нее смотрят не потому, что вот она какая-то особенная, что костыль, третья грудь и рубашка с чужого плеча, в общем – не потому, что такая рыжая задалась. Вагон просто изучала всех и вся – отстраненно, как прошлогоднюю подшивку газет, на которую наткнулись на антресолях. Наверное, так и просматривают как раз перед тем, как выбросить, но Уле это нравилось куда больше, чем – да чем все остальное нарочитое внимание.
За дверью раздался шорох, а потом что-то заскреблось. Ульяна прямо подскочила, только костыль состучал.
- Атас! – взвизгнула Вагон и одним махом оказалась на подоконнике.
- Ку-уда? – выдавила через сжавшееся горло Уля, вцепляясь в костыль и стараясь не выронить из взмокшей руки корпускул.
- Там кто-то идет! – прошипел из прихожей Людин голос. Господи, так это была она… – Валим!
- Закрой нахрен дверь! – командно, хоть и вполголоса, взвилась Вагон. – С этой стороны закрой! Переждем.
Конечно, вдруг подумала Уля, ей-то ничего не стоит в любой момент снова свалить через подоконник, а они останутся здесь. Прямо перед тем, кто откроет дверь.
В Уле вдруг не осталось больше сил – ни на шаг, ни на секунду. Она давно вычерпала все ресурсы, что обычно доставались ей на день. Их дело, их приключение пошло совсем не так.
В дверь что-то с силой брякнуло. Трое замерли, ожидая, когда в скважине повернется ключ.
И только Уля заметила, как поднялась опостылевшая ей уже серая пелена квартиры, и все засветилось тайной бронзой.
Почему она поддалась ей именно сейчас?


22.
- Кажется, соседи. Что-то… вроде коляску закатывают, у нас так тоже иногда... С прогулки… да…
После этого рыжую развезло. Она осела на пол, как желе, которое пора выбрасывать, и пыхтит, со всхлипами, выпучив сухие глаза.
- Ну и чо?
Вот дура, так а мне откуда знать? Черт, за каким я тут оказалась? Нафиг вообще этой рыжей понадобилось сюда лезть? Чего я не отправила их вдвоем? Все равно меня выперли, заразы такие. И предупредила зачем. Разбирались бы сами.
Меня бы даже никто не засек. Только потом пришлось бы идти… к родителям.
Ладно, хватить тут сидеть. Не час же ждать. Тишина – она и есть, значит, факт, что не к нам. То есть, не к нему.
- Ну, поднимай, блин.
М-м, кайф – Вагон-Ресторан потерянная, как ребеночек. Ага, тут-то у меня побольше опыта!
Ничего себе, тяжелая! А вроде ведь тонкая скелетина, вот откуда там чего? Не грудь же столько весит.
- Уль! – та не отреагировала. - Блин, давай помогай уже!... Ну, хоть ты тащи тогда.
Можно даже вот так, голос по-паханистее сделать, о, она даже ничего не говорит. Интер-ресненько!
Три шага до двери, а еле доперли. Та-а-к. Ну ничего, в лифте разберемся. На горбе таскать я тебя не нанималась, блин – не так ли мне бабуля поговаривала? Вот интересно, что бы сейчас нашли сказать мои драгоценные мамуля с папулей. Даже они, наверное, онемели бы, глядя на нас троих.
Вагон копошится с замком свободной рукой, а я вот думаю… мы, черт возьми – слишком заметная троица. Команда взломщиков, е-мое!
Дверь щелкает. Выходить неохота, хотя и свалить бы отсюда побыстрее. Стоять не вариант, пока рыжую держим, вон уже спина, как у лошади.
Фиг с ним, шагаем через порог. Вагон дергает рыжую за руку, тащит к стене – а, ну ясно, прислонить. Да, я б тоже передохнула.
- Ну, ла-а-адно, вы идите, - выдает Вагон и тыркается обратно.
- Ку-у-да!
- Да что вы все? – почему-то дергается Вагон. Вообще не думала, что она услышит. – Мне вообще-то дверь надо закрыть, оттуда. Поняла, дебилка?
Опять – взгляд, как у дракона. Ну конечно, все на свои места. А ты что думала? Отыграться захотела, ага. Теперь еще эта рэкетирша вдвое дороже спросит, додумается.
- Я что, одна ее потащу?
- А я что, одна по стенкам лазать буду? – передразнивает Вагон.
Вздыхаю. Подпираю рыжую. С ней даже не убежишь, не рыпнешься отсюда.
- Встретимся внизу.
Матерком сквозь зубы. Кто-то от слов даже дергается, не вижу даже, кто, неудобно смотреть. Рыжая почти шагает к лифту, а все равно ухлопаешься тащить ее. Ладно, посмотрим. Так, плоский такой, прям как двухмерный, где-то я его видела.
А-а. Да, кажись. Странный такой дядька, который как я – надписи на стенах читает. Нет, ну я-то хоть другие читала, а тут ясно же, что примерно то, что на заборах… Прямо где-то тут и видела… А-а. Да. Это в прошлый раз еще рыжая пыталась тут что-то вынюхать. А теперь, интересно, что он тут делает? Вроде ничего не изменилось, что он их, наизусть учит? Дома детям будет рассказывать, ага.
Обернулся еще, так глянул на меня. Ничо себе. Ну а что, мне нельзя, что ли? Они пишут, а я вслух сказала, разница-то. Нет ведь, смотрит и смотрит.
Вот рыжая-то его не видит! Отбрить-то она точно не смогла бы, куда, но вдруг бы чего высмотрела? Все ей самое интересное, однако, достается, еще и вытаскивай ее потом, из приключений. Элита, блин.
Да ладно, молчу.
Интересно, не зря хоть сходили?

***
В квартире рыжая как-то ожила, как проснулась. Правда, не шевелилась еще минут сорок, хотелось даже потыкать, не труп ли. Не, ну понятно, дышит, но лежит – как на свалке.
На нее смотреть еще тягомотнее, чем на мертвого. Потом подумала – а вдруг чего будет, а я ушла. За чаем сбегала, сижу. Ну и вот, минут через полчаса она только рукой шевелит. Прямо как в фантастике все!
А я еще уходить отсюда хотела!
Теперь знаю – и так бывает. Потом прочистила глотку, что-то там булькнула. Глянула на корпускул – руку даже поднимать не стала, только кисть так согнула, и все.
- Что?
- Извини.
- А-а.
- Нет, правда. Не… не отворачивайся от меня. Я не собиралась… я – сама не знаю. Меня вырубило. Это… сама бы я такого делать не стала, ты понимаешь? Это все… не я.
Не люблю, когда длинно.
- Подожди… не…
- Да поняла я!
Вот ведь не хочешь – а заговоришь с ней.
- Я… я есть хочу.
- И что?
Отправишь меня на кухню – дам в глаз, нафиг.
- Слушай, м-м-м… я знаю, денег у нас нет, но… Мы можем пойти с тобой в кафе.
- Прям щас?
- Да, вот как раз сегодня, - еще на корпускул посмотрела, - тридцать первое июля.
Может, у нее днюха? Нет, вот только бы не это. Ненавижу эти тошнотиковые поздравления. Свалит на меня такую новость – я сама отсюда свалю.
- А я тебе зачем?
- Ну… как это? Вместе пойдем.
- А зачем тебе это нужно? – приглядываюсь, но вроде ничего такого.
- Да низачем, просто… есть хочу. Тебе плохо, что ли, сходить.
Странно, сама тут лепешкой, а меня еще куда-то уговаривает. Смотрит быком. Упертая.
К тому, что лежит на старой гладилке, выскребаю оставшееся из сумки. Пока рыжая таскает мою черную рубашку, ничего в цвет не наденешь. А к зеленой нужно и накраситься получше. С подпрыгу не пойдешь, пусть что хочет думает. Полчаса, нифига не меньше.
В прихожей Уля берет лангету, хотя видно же, как шагает, с лодыжкой уже нормалек, осталось только то, что и так было. Не может быть! Фигею. Взгляд поймать сложно, вся такая занятая. То ли специально на меня не смотрит, я что, собралась не так?! Но вообще, зачем ей эта лангета? Ну неужели правда? Неужели поняла, как это все притягивает – как взгляд сам к такому приклеивается, не оторвешься? Бинты, костыли, лангеты, пластыри…
Нет, так не может быть. Она – не я, не мы. Она из другого лагеря.
И да, костыль берет, сморщившись – совсем чуть, но мне-то заметно.
- Только обещай, - вдруг говорю, - ни на кого смотреть не будешь. Не за этим же?
- Не за этим, - кивает.
Так сразу – соглашается. Странно.
Кафешка – вшивая забегалка, бездарно притворяется пиццерией. Рыжая, видать, прям с лица у меня читает это, цедит:
- У меня тут купон на тысячу. Выиграла как-то, срок выходит.
- Чо шепчешь? – отвечаю в полный голос.
Народу вроде ничего, хотя вечер. Рыжая молча выбирает столик – вокруг нас пусто.
- Девушка… а вот у нас… можно? – еще тише, и взгляд в коленки. Но форменное платье ее все-таки услышало.
Долго смотрела на бумажку, которую рыжая ей всунула, сходила к бару, что-то пощелкала, вернулась.
- Да, как раз сегодня вы можете воспользоваться сертификатом по акции.
- Класс! – рыжая прям просияла. – Нам два кофе американо, большую пиццу «Стела ди маре» и бургер-ролл с курицей с собой. Нет… ладно, два ролла. И сразу рассчитать.
Ни фига себе, оттарабанила. Все меню наизусть? Униформа не удивилась – записала, повторила, кивнула, ушла. Вот и вали. Тянусь через стол к рыжей:
- Опять смотришь? Или что там еще, нюхаешь ее?
- Нет.
- Да?
- Нет! Ну я же обещала, и я не буду смотреть! Хотя оно… само иногда уже лезет.
- А что еще тогда?
- Ну… я потом тебе расскажу лучше, - к столу пригнулась, оглядывается.
Стащила где-то? Да ладно.
- Не твое, что ль?
- Мое. Да мое, ты что думаешь? – роняю глаза, тогда она: - Мы с мамой выиграли, звонили на радио, там надо было… слова, в общем, называть. Просто…
И тут так тихо, со скрипом зашептала, будто вообще дельфиний язык. Не разбери чего.
- М-м… Чего?
- Почему тебе надо сейчас знать? Ну, говорю же, потом! Услышат тут! – шуршит она своим дурацким, каким-то детским шепотом. – Мы всем мешаем.
Смотрю – народу, вроде, не прибавилось, все и так за тридевять земель. Фигня, можно подумать, у них прям важные деловые разговоры в этой дыре. Чихнула – в нос лезло горелое масло. Всем было плевать.
- Фигня.
- Прекрати, а-а-а! На нас уже и так все смотрят, - дергает за пуговицы, пальцы так и шурудят.
- Замри уже.
- Не могу!
- Да кому ты… м-м-мы нужны?
Нет, лучше б я молчала – рыжая, конечно, затыкается, но скукоживается так, что от мебели не отличишь.
- Что, шифровки писать будем?
Корп зажужжал и засветился. Звуков не люблю. Смотрю на экран – задница сама со стула соскакивает. Ломанулась, ищу самый дальний уголок, но зал ровно прямоугольный. На улицу, в жару, быстро захлопываю дверь, получается с грохотом.
Скорей. Иначе гудки прекратятся, она подумает, что я не беру.
- Ма-ам?
Хорошо, что меня сюда занесло, ветер – как раз тот шум, который нужен. Еще бы машины не ерзали.
- Я тебя плохо слышу, мы же в лесу.
- Где – тебя – носит? – цедит она.
Черт меня порви, как ей удалось что-то вынюхать?
- Я же тебе говорила, - гну свою линию, а сама все думаю, как же это она могла узнать, - мы с ребятами…
- Не-на-ви-жу, - чеканит она по слогам, - когда мне врут. Ребята твои все здесь. Так с кем и где ты болтаешься? Ты хоть понимаешь, какие можешь себе нажить неприятности? Всю жизнь потом расхлебывать! Всю жизнь! Боже, талдычишь ей, талдычишь, а все без толку!.. Немедленно домой, там поговорим.
- Мам… - как бы ее отшить? На таком она меня еще не ловила, - ну у тебя же, наверное, куча дел, ты же не планировала…
- Вот тут ты права! Я, конечно, не могла предусмотреть, что у меня дочь такая… вот я даже не знаю, дура или оторва? И всегда ты все умудряешься делать в самый неподходящий момент. У нас завтра комиссия, а тут ты… пропадаешь.
Как-то само собой хмыкается. Но, пока из мамы вырывается поток, она ничего не замечает.
- Еще отбрехиваться за тебя приходится! Перед Ириной Витальевной неудобно так!
- Крыса звонила?
- Брось свои словечки! – расходится мать, - Как дворовая, ей-богу! Так вот Ирина Витальевна сначала тебя спросила, хотела узнать, как у тебя дела со вступительными.
Ну ясно, и тут за меня краснеть.
- Я еще, как дурочка, удивилась, говорю, они же в поездке с девчонками – с Викой Покровской, Алей, Ольгой! Ты представляешь, как я перед ней выглядела, когда она сказала, что девчонки все в городе! Да вы что, говорит.
Молчу – да никак не выглядела, вы ж по телефону трындели.
- Ты меня выставила перед ней полной дурой! Представляю, что она о нашей семье подумала… Ну ничего, - продолжает, - я же мать! Я найду время прочистить тебе мозги. Так, через час – нет, я вернусь к пяти, но ты чтобы уже была дома! Проверю!
- Хорошо!
Интересно, как она собралась проверять, что, сенсоры поставит на двери? Соседей опросит? Охранника поставит? Фиг ее знает, может, все и сразу.
Черт. Черт возьми. Чо-о-орт. Ненавижу. Взаимно, что ли.
- И отец вечером придет, - вколачивает ровным таким голосом, специально обесцвеченным. Чтобы не понять, что за ним на этот раз.
Чтобы уверенностью перебить, выдернуть к черту с корнями долбанный вопрос – придет? когда?
Обратно еле прусь. Сколько думала сбежать, а силком не вытащите, вцеплюсь когтями. Если хватит силенок, оторвут вместе с притолокой, с бороздами и кучей отчекрыженных опилок.
Но ничего этого не будет. Это уж ясен перец. По ходу, и она тоже знает.
Я уже совершеннолетняя, повторяю я себе. Уже сама по себе. Должна быть сама.
Влезаю обратно за столик. Рыжая смотрит, как сыщик. Хорошо, хоть еду уже принесли.
- Что там у тебя?
- Да… ничего.
Хуже всего, что говорить придется.
- Слушай… - мямлит рыжая. А, ну да, мы ж вроде не договорили, что-то там про радио, - у меня тут кое-что…
Отсоединенный с руки, светящийся корп – что-то сёрфила, или тоже разговоры? Интересненько.
- Мда. Тут такое дело… - тянула она.
Ее бы поторопить, но я занимаюсь пиццей. Никакие разговоры не тянутся, когда кончилась еда, так что – поскорее уничтожить жрачку.
- В общем! – рыжая, видать, дала самой себе команду говорить, - Мне тут мамка звонила, - ну надо же! – Короче, тут такая штука. Мне пришлось ей соврать.
Громко фыркаю сквозь пиццу, кусочек оливки даже летит на тарелку к рыжей. Засланец.
- Мне тоже, - выскочило само. Блин!
- Что?
- Ну это… мне тоже мать звонила, - все равно ведь придется, - Мне… пора домой.
Больше пока не выходит. Молчу, пока слова копятся.
- О, это хорошо, - дьявольски ровно отвечает рыжая.
- Да ну?
- Вот представь, - ей хоть бы хны, тарахтит дальше, - Я же не могла… не могла я ей сказать – про тебя. Я кое-что соврала, а потом подумала, что надо это сделать вправду.
Беру еще пиццы, заодно поднимаю на нее глаза.
- Сейчас скажу. Короче… все, ладно. Сказала ей, что я в больнице. Ну, в голову только так пришло. Завтра туда и поеду. Все равно… мне там самое место. И тебе не торчать бесконечно у меня. Я тебе и так… должна, как бы.
Вот так оно – хоп, и в разные стороны.
- А толку?
Помнится, уже отшили разок, тогда еще, когда мы там были в больнице. Там, в кабинете, все мельком было, я тормознулась у стенки. Они втроем Улю осматривали, что-то там трындели про то, как все сформировано, и еще что-то. Это потом она переспросила, а что вообще с этой туфтенью теперь делать – ну, не так, конечно – а ей ответили. Ответили, что – ничего, они же тут не НИИ.
Рыжая кивнула, хотя я не вслух.
- Правильно, в поликлинике еще не то скажут. Я хочу в институт попробовать. Пока ты… пока тебя не было, - вижу, так и тянет ее спросить еще раз, что у меня там, но держится, - я тут посмотрела в сети. Один НИИ проводит то ли тесты там, то ли испытания…
Вот ничего себе, уже и я начинаю у людей в головах шарить, мысли угадываю. Тьфу, да не дай… никто.
- Так завтра ж суббота.
- Это да, - глянув на меня, рыжая взяла, как украла, с блюда кусок пиццы. Сложила вдоль пополам и откусила кончик, - Ага, вкусно! Ну дак вот, помнишь, какое в больнице было – в кучу просто. Это только одна больница в одном городе.
Ничего себе, городе! Это тебе не твои Васюки!
- Короче, ты меня поняла, - опять кивнула рыжуха, - Я пошуршала, они сейчас из-за всего этого работают кругло… недельно. Так что завтра можно.
- Так. А сегодня?
Та скривилась.
- Так торопишься от меня избавиться?
- Мне домой, - опускаю глаза. Смотрю на корп – время три. – Давай, заворачиваем все тут и поехали.
Счет давно на столе, но вкладывать туда ничего не придется – рыжая все втиснула до копейки. От «призовой» суммы осталось типа пятака. Поднимаю глаза – она тоже смотрит на квиток, опять краснеет.
- Откуда знала? – нет, ну вправду же интересно, даже вот не глянула ни разу в меню.
Вывод один – они тут были, и не просто. Нет, им надо было в ту же сумму впихнуться – небось, полчаса тогда туда-сюда листали. Так точно вписаться! Глянула на рыжую еще.
- Ну… только тихо, - и зашептала со свистом: - Мы его уже отоваривали. Вот этот же. Они забыли пометить. И забрать у нас должны были.
Нечаянно присвистываю – вышло тихонько, но рыжая все равно подскакивает на метр от стула. Дак вон оно как. Она, оказывается, не такая уж и другая. Тоже может, если надо, кого-то натянуть.
- Сегодня последний день. Сейчас не углядят, совсем не заметят, - голос у нее уже дрожал и противно булькал.
- Да ладно, - вроде бы должно звучать успокоительно. А то сейчас тут растечется, а меня вон мать на таймер поставила, - Пошли уже, давай.
Рыжая тихо извинилась, я кивнула. На самом деле, мне все равно к ней – шмотье забирать, да и корпы. Я своего капитала ей оставлять не собираюсь – подумаешь там, пиццей накормила. Да еще, считай, ворованной.
Вот так, без всяких долбанутых цветов можно все вычислить, ха!
А рыжая-то про них, кажись, даже и не вспомнила.

23.

На пока это, наверное, была последняя поездка не только в такси – деньги кончились совсем – но и по городу. Вот по улицам, по воздуху дворов и домов она будет скучать. Если все получится.
Дома она сразу прошла в гостиную, заговорила другим голосом, так по-деловому, что сама удивилась бы. Но тут же споткнулась, потому что тема была уж слишком – свежей и тонкой.
– Слушай… у тебя где-то были, это – ну, в общем, бинты, точно были. Вот именно такие, как у тебя.
Люда подняла на нее повлажневшие глаза. Да, ведь она их больше не доставала – хотя бы при ней. Но теперь было не время выяснять, что да почему.
- Ну чего ты сидишь? Говорю – дай, пожалуйста. Мне очень надо. Я потом тебе… ну, деньгами отдам.
Со скоростью супермена черная бросилась в Улину спальню и вернулась, держа в руках колобочек бинта – не того, что наматывала на ногу, а нового. Уля сморщилась – наверное, еще тогда она купила себе про запас.
Но ждать уже было нечего. Содрав с себя рубашку, рыжая девушка кинула ее, скомкав, подальше от себя, в кресло. В полете та, конечно, все равно развернулась, и черная проводила эту нежданную птицу взглядом. Подбирать не стала, хотя это ведь была ее рубашка.
Еще и лифчик долой. И Уля, закусив губу, принялась деловито заматывать себе грудь.
- Не натягивай, - почти не глядя, произнесла черная.
- Что?
- Пережмет, говорю, потом, не натягивай бинт.
Длинно посмотрела – и снова взгляд на бинт. Черная не могла спокойно сидеть на месте. Она заговорила сама, второй раз подряд:
- А зачем это тебе, все рано ж в больницу?
- А тебе зачем бывает? Да ладно, не психуй. Ну… для самой себя. Или не так? На меня, вон, все кафе пялилось. И таксист. Не могу больше, хоть доеду туда спокойно. Ты, если опаздываешь… ты иди, я доберусь.
Вещи, конечно, будет не утащить, подумала Уля. Попросить кого-то? По ушам будто ударило эхом от собственного голоса – кого же ей звать. Если только соседей… а только сегодня они чуть не попали в такую яму, из которой уже, кажется, не выберешься. Инвалид в тюрьме – какой-то мазохистский сюр. А если бы в дверь долбилась именно милиция, всем бы им быть именно там, без шуток. Где, интересно, там – в обезьяннике, на допросе, сразу сизо? Как оно вообще бывает?
Краем глаза она заметила, что черная от ее слов поежилась и сделала такой странный шаг, как в танце, туда-обратно.
А зачем, собственно, тянуть то, что уже и так закачивается?
Но потом черная оседлала стул напротив дивана, на котором расположилась Уля. А сама рыжая встала и ушла в свою комнату – надо искать, что бы надеть между бинтами и одеждой.
Когда, таща за лямки подходящий топик, она вернулась, черная все еще не шелохнулась. Что-что, а замирать она умела просто шедевриально.
- Слушай, ты прости, что оставили тебя, ну… за бортом. Я, честно, не сама это так, - признаваться в том, что кто-то сделал что-то за нее и помимо ее воли, не хотелось, но вот теперь, когда она поняла, что больше туда не вернется, та квартира маячила в мыслях. А стоило бы думать лучше о новом шаге.
Как подслушала, черная вдруг спросила:
- После больнички что?
А ведь раньше она ничего не спрашивала! Похоже, когда видишь человека в последний раз – это освобождает. А уж их приключение не повторится.
- Еще не решила. Наверное, если только посмотреть, - кивнула она, показывая, что поняла, о чем речь. Цвета, конечно, останутся с ней, если не решат уйти сами, а вот безбашенные крадущиеся вылазки за маньяками – больше вряд ли.
Хотя бы потому, что врать снова не хотелось – под завязку хватило сегодняшнего в кафе.
- …Мама, ты же помнишь, чего ради мы сюда уехали? Все побросали и рванули.
Это, конечно, был неспортивный ход. Но зато прямо в яблочко одной стрелой. Вообще, наверное, единственный рабочий вариант – так, чтоб без уговоров.
Потому что все эти споры про бабушку – а очередной явно уже висел над ней осиным гнездом, только шевельнись – примерно так же относились к честной игре, как хоккеист в боксерских перчатках.
Тогда, в кафе, это было враньем, а вот сейчас потихоньку становилось правдой. Ей действительно нужно было хоть попробовать туда пробраться. А может быть, вправду что-то такое там найдут, чтоб она была, как раньше?
- Мне сегодня позвонили из одной клиники…
Мама, помнится, еще удивилась:
- Кажется, мы везде оставляли мой номер. Ты же не хотела сама обо всем этом договариваться.
Да, точно. Полгода ей совсем никого не хотелось видеть. И сейчас не хочется. Но шла-то она туда не ради каких-то людей.
В общем, мама, конечно, еще удивлялась, и задавала какие-то вопросы, и сама с собой спорила, пытаясь представить себе мнения врачей, но все это как-то вяло. Потому что в самом начале Уля уже разбудила в ней главный ответ – здесь они искали в первую голову столичную медицину.
А значит, она, Уля, делает сейчас все правильно. До этого, может, все и было, как раз, неправильно и по-детски, а вот сейчас – самое оно.
Да, расставание освобождало, и ее тоже. И она, наконец, подняла на черную упрямые глаза и вытолкнула из себя давний вопрос:
- Это выходит, ты хотела бы избавиться от своей ноги? Отрезать, к черту?
И смотрела на нее так – говори, мол, говори.
- Только мечтаю.
- А… вот если бы – если б тебе правда решили ее отрезать? Операцию? Страшно же! А?
Сама Уля до смерти боялась хирургов. И вот особенно теперь, когда сама себя отправляла в неведомое еще НИИ, жутко дергалась – а вдруг там-то и раздумывать не станут, предложат отрезать, к черту? Жить то ли свинюшкой, то ли коровой ей не улыбалось совсем, но резать…
- Да, - прошептала черная, и как-то сразу стало понятно, какое множество раз она во всех деталях представляла и результат, и даже, наверное, процесс.
- Избавиться, да… Надо же, в чем-то мы с тобой сходимся, – они посмотрели друг на друга очень долгим, очень удивленным и очень уставшим взглядом, и Уля добавила: – Ну, вообще, мои-то проблемы одними ногами не решишь. Хоть весь организм сам от себя отпиливай.
- Что останется? – уложив голову щекой на спинку стула, тихо спросила черная.
- А Чеширский кот останется! Или улыбка от кота.
Обе хмыкнули, хотя было совсем не смешно.
- Слушай… Может, расскажешь, как это все и зачем? Будешь считать, что никому и не говорила.
Взгляд у черной был вконец испуганный.
- Я правда никому не скажу, - добавила Уля. Но они обе понимали – вот как раз ей-то и нельзя было знать. Два мира не должны прикоснуться друг к другу. Но залатывать разбитую стену, думалось Уле, поздняк метаться. Она почесала подбородок. Наверное, черная легче заговорит, если дать наводку, что хочешь услышать, - Ну вот, например…
И вдруг, будто толкнула мысль изнутри, заговорила о другом.
- Я всегда думала – мы же пугаем всех, знаешь? Пугаем. Самим своим видом, нет, даже существованием. Тем, что с людьми тоже такое может – может стать. И сейчас так думаю, но…
«Но теперь, когда я посмотрела на тебя, все в голове вверх тормашками, и это тоже», - подумала Уля. Черная помотала головой.
- Ну, ты можешь не верить. Но я сама себя пугаю. Да еще теперь, с этим… этой…. Кто только придумал эти зеркала?
На самом деле она смотрелась, и довольно часто, хотя и быстро, почти что мельком – но только в небольшое, настольное зеркальце. Мимо зеркал в рост она старалась как-нибудь пробегать – но и этого в последнее время ее лишила болезнь.
А вообще-то, черная так ничего про себя и не раскрыла. Как же еще подкопаться, какой крючочек запустить?
- А… кто-то тебя видел – так? Или это ты и на улицу так выходишь?
Черная сделала странное движение головой – не то покачала, не то обозначила «не знаю». Наконец, произнесла:
- Другие – да.
- А ты – нет?
Теперь черная совершенно точно помотала головой. Уля задумалась – а как это вообще, когда у тебя ничего не болит, но все-таки тело мешает жить? Вот прям сил нет, оторвать хочется? И, может, с этим вообще – к психологу?
Глянув на черную, она решила не озвучивать последнюю мысль. Пусть они и разбегались, то не расплевываться же. Уля смотрела на простое широкое лицо и думала, что так привыкла к нему – будто уже и подружились. Но ведь это – очень разные вещи?
- А может, попробовать? – вдруг сказала она.
- Что? – то ли черная вправду не совсем поняла, то ли просто пыталась вытянуть время в струну, чтоб только не отвечать.
Строй вопросов пора было прекращать, пока не засиделись до окукливания – и переходить к действию.
- Выйти. Выйти попробовать.
Пока сидела дома, чего только Уля не читала. И однажды ей попалось, что в сложных случаях психиатры не ведут пациента к реальности. Они толкают его к исполнению фантазий, порожденных больным разумом – чтобы, исчерпав себя, те катапультировались из мозга.
- Не знаю.
- Да что там, давай прямо сейчас.
Черная замялась, принялась нервно оглаживать спинку стула. Потом посмотрела на корпускул, как будто за нее решало время – три сорок.
- Не… не знаю.
Уля снова вскочила на ноги.
- А чего там? Полкомплекта у нас есть. Ты, свободный костыль и оставшийся бинт. Что еще? Пойдем!
Уля нахмурилась. Почему черная не соглашалась? Она снова пошла в свою комнату и вернулась со вторым костылем, как с аргументом.
- Видишь, этот новенький, тебе, битый я себе оставлю. Пойдем вместе. Ну?
Черная тупо, как зависший на полуслове робот, смотрела на Улю и два костыля – то на один, в рабочем положении, то, быстрее, на другой, что в руке.
- Себе? – выговорила она.
Уля задумалась – как понимать эти слова? Черную всегда приходилось расшифровывать, а сейчас тем более. Спросишь – ну как ломанется к двери и сбежит вообще?
- Себе, - медленно ответила она, - я ничего не смогу сделать – перевязать или что. У меня равновесие потеряется. Вот если какие-то другие способы…
Черная мотнула головой – нет. Уля подумала, что вообще перестала ее понимать. Нет способов, или нет – что-то не так? Она попыталась заглянуть ей в лицо, но Люда опустила густо накрашенные веки, глядя куда-то то ли в пол, то ли все-таки… Что?
Уля, вроде как невзначай, повела локтем с костылем, и постаралась еще и уследить за глазами черной. Та, и вправду, проводила это движение взглядом. Чуть не хлопнув себя по лбу, Уля присмотрелась к ее цветам. Точных выкладок по ним пока еще не сделаешь, но кое-что она уже вычислила. И, может, теперь смогла бы что-то такое понять… если бы все и так не было ясно. Черная ела глазами Улин костыль. Она пришла сюда, чтобы, как ничтожная рыбка-прилипала, приклеиться к чужой (и такой скучной!) жизни, и теперь, кажется, наступала прямо-таки звездная минута чокнутой черной.
Медленно, проверяя ее реакцию, Уля высвободила локоть, перехватилась за стенку и, поменяв костыли местами, отдала свой Люде. Та взяла его двумя руками, как самурайскую катану, и картинкой вспыхнуло – да, ведь она уже видела такое, когда они только познакомились. В подъезде. Кажется, все теперь происходило именно там, на холодных и безличных лестничных клетках. Безличных, если вычесть высокомерный и вредный лифт. Я старше тебя, явно говорил он, хотя и не опускался до «понаехали!».
Вот туда они теперь и отправятся – но только подъезд не цель, а шлюз – если только черная вправду выдержит то, чего так хочет и так боится.
Люда справилась быстро. Уже через пять с половиной минут Уля четким движением щелкнула ключами и распахнула дверь, сама шагнула за порог, придерживаясь за металлические косяки. И обернулась. Потому что теперь, в последний их день, она была первой, ведущей. Главной. Это с нее будут если не брать пример, то снимать копию.
Черная, застряв на пороге, бросила на нее отчаянный серебристый взгляд. Уля тут же угадала – это была надежда. Это на нее надеялись. Ее руку кто-то считал сильной. Кивнув в сторону прохладной площадки, Уля сделала шаг – и черная потянулась за ней.
Уля повела их к лифту. Лишние силы на ступеньки тратить не резон, хотя черной, может, как раз такие экзерсисы интересны. Кто знает, какой выйдет прогулка, а Уля уже и так вся сдулась. Зато новый костыль, кажется, крепче сидел в ладони – от всего в жизни есть польза.
Подъезд был пуст. Вот как раз теперь, когда они ни от кого не прятались, когда вышли, как на витрину.
Зато на крыльце их сразу встретил взгляд. Знакомый, но сразу не определишь, чей, а смотреть по сторонам ей не хотелось. Уля нервничала. Голову прорезала мысль.
Может, с ней и меня примут за ненастоящую?
Она почувствовала, как внутри что-то зашевелилось. Она побудет обманщицей, но зато… зато скинет толстую бетонную корку с кожи.
Рыжая тепло улыбнулась черной. Та смотрела настороженно, напрягшись каждой черточкой лица. Нога у нее была тщательно примотана сама к себе – до упора согнута в колене и плотно забинтована, но это она углядела еще дома. Теперь бинты скрывала юбка, как специально подобранная, только чуть ниже колена. А наружу, как положено, казалась только одна нога.
Уля осторожно шагала к выходу из двора-колодца, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды – сегодня они были не ее. И этот факт ей хотелось праздновать пышнее любого юбилея.
И все-таки краем глаза она посмотрела, кто же тянул к ним эту нить неотступного внимания – фигура издалека показалась знакомой. Секунду Уля посомневалась, не стоит ли приглядеться, но потом все-таки продолжила аккуратные шаги. Сегодня Люда не должна ее ждать.
- Далеко пойдем? – она постаралась спросить это так, чтоб позитивно, но без лишнего энтузиазма.
- Давай – вон.
Там, куда махнула черная, не было ни кафе, ни веранды, ни сквера – значит, она имела в виду самую обыкновенную скамейку, только с парадной стороны дома, такие, кстати, редкие. Уля нахмурилась – что же им, сидеть тут, как старым бабкам?
- Уверена? Это же… наш с тобой выход, - она хотела сказать: «событие», но передумала.
Черная кивнула. Да, здесь рядом и вправду некуда, а на путешествие по водному городу не было ни денег, ни, самое главное, времени.
- Но… слушай, - она даже легонько пихнула черную свободным локтем, отчего каменная Люда неожиданно покачнулась. Ну конечно, постой-ка так, как она сама себя загнула, - Это же мы не просто так гуляем. Нам нужно людное место, понимаешь? Чтобы собрать как можно больше…
Тут она замялась.
- Чего? – черная, оказывается, все слышала, даже пока боролась с качкой.
- Взглядов, - окончательно смутилась Уля. Нет, правда, говорить об этом было как-то уж совсем – ненормально, еще хуже, чем до бесконечности делиться перипетиями и кознями своих болячек, как в больницах.
- Ну, один есть, - буркнула Люда, косясь в другую от Ули сторону, вдоль бесконечной улицы.
Уля кивнула, и, будто опомнившись, тут же с удовольствием подставила лицо здешнему вездесущему ветру. Когда, в конце концов, она в последний раз тут нормально гуляла – так, чтобы действительно видеть что-то вокруг себя? Около дома все было, конечно, уже исхожено, в первое время они с мамой ни дня не пропускали, но – хотя бы просто вдохнуть поглубже воздух улиц. Даже в нем здесь было что-то ценное, особенное.
Интересно, а город может стесняться от того, что все так смотрят на него – как на нее, когда не скроешься нигде?
- Вижу, - негромко проговорила она, просто чтобы не молчать.
Что же дальше? Уля, почти нечаянно, произнесла это вслух.
Черная только пожала плечами.
И правда, откуда ей было знать?

[окончание первой части]
PathSeeker
07 ноя 2017, 14:21
Форум: Фэнтези
Тема: Наталья Соболева "Лишние"
Ответы: 2
Просмотры: 50

Наталья Соболева "Лишние"

Наталья Соболева
ЛИШНИЕ

Часть I

Полезно иногда посмотреть на себя в разбитом зеркале – так все лучше видно. Если у вас такой странный дом, в котором все зеркала пока еще целы, у меня есть для вас совет. Чтобы увидеть саму себя, можно и в обычное зеркало взглянуть, но только скосите глаза к носу. Калейдоскоп из осколков собственного лица вам обеспечен. Из них-то уже и можно хоть кое-что собрать.
Да, вот что скажу, пока вы там на меня не зашикали – все проще гораздо. Потому что есть еще люди-зеркала, не всех расколошматили.
Ладно, может, я бы сама такому не поверила, но просто слишком много видела лиц, ничего не отражающих нафиг. А когда уже бросила и приглядываться, нашла другие. Не все мне понравились, но – они отражали. Они просто были зеркалами.

1.
- Давай руку, - тихо сказала мама. Мы вышли из машины, и нужно было сделать еще несколько шагов по дороге. Я отвлеклась от большого дерева, которое всегда магнитом притягивало взгляд, и сунула свою ладошку в ее, - Умничка, - так же тихо, с улыбкой добавила она, а громко сказала: - Здравствуйте!
Это соседям – в нашем тогдашнем дворе всегда толклись, и эти тетеньки и дяденьки казались мне каким-то отдельным загадочным племенем, то ли выжидавшим чего-то, то ли сговаривавшимся о чем-то непонятными словами. Со мной, особенно не дома, мама говорила тихо. Не для того, чтоб нас не услышали – просто это был наш мир. Особенный. И мамин спокойный голос строил его. Возводил крепкие стены.
Мама водила «девятку». Наверно, и тогда это было совсем не круто, но я не замечала. Счастливая – много чего еще не видела. Не знала, что я сама – тоже «не круто».
С месяц назад Уля бы порадовалась, оставшись, наконец, без никого. А с год назад – даже не смогла бы такого представить. Разве вообще реально быть одной, в таком быстром потоке, когда все нужно успеть, среди дружб, недружб, искр и водоворотов, героев, финалов и начал. Только лучше наоборот – мама бы дома, а она – а она где-то. Где? Где ей теперь существовать?
Когда их университет прихлопнули, все метнулись в разные стороны – каждый, наверное, к своим тараканам. По закону их, конечно, предупредили заранее, и кто-то успел подсуетиться. Жека, например, ушла в другой вуз на заочку (вместе с Арсланом, ну тут уж все понятно), Тамара – на очку, да еще взяла академ – в двадцать первом только пойдет учиться, в двадцать третьем закончит. Зуля подумала-подумала, сграбила документы и свалила работать, даром, что родители зашумели. У всех получился какой-то поворот, это только у Таньки-ботаньки все ехало по задуманному - еще в сентябре решила ускоренно сдать на бакалавра – ей-то хорошо, ей было куда, они же всей семьей переезжают, раздумывать нечего (а осенью они Таньку жалели, отсюда ведь уезжать, не сюда, так кому охота?).
Сгрохотало на всю комнату – Ульяна швырнула пару исписанных на лекциях толстых блокнотов в корзину, оставшуюся в коридоре, вставать было невмоготу. Даже попала, ухмыльнулась она.
На столе громоздилось еще много всего, и ноутбук-то не сразу откопаешь. Куда это все теперь? Уже не в сумку, не на полку.
Бам! – в корзину полетела «Конфликтология», первой попавшаяся в пальцы.
В коробку и в полуприбранную темнушку? Или, во главе с хозяйкой, на свалку, к старым ПЭТ-бутылкам и упаковкам от нежирного кефира вперемешку с беконом?
Уля рванулась от стола, прочь от клеточно-линеечной пыли.
Убежать не вышло. Не успевая затормозить падение, грудью без защитного девчачьего поролона она наткнулась прямо на подлокотник. Конечно же, костыль (тоже подлокотный). Где-то там, не на поверхности, а в уже отслоившемся из жизни, в той картине-в-голове она была другим человеком. Надежным, у которого не подламывались ноги, которого не одолевала, чуть что, одышка. Ну и пусть, что она и не жила никогда без этого диагноза. Тогда это была не болезнь, а так, особое состояние. Вроде тех же веснушек, густо сидевших на носу и щеках.
Совсем не то, что теперь.
Теперь – со стуком шагать прочь, вот только вихрем уже не быть, не рваться, а удаляться ломаной линией.
Сладив с ключами и умудрившись не выронить ни их, ни костыль, Уля вывалилась, наконец, из подъезда. Сейчас летний ветер успокоит нежным зеленым объятием и, сняв серый налет с рыжины и яркости, лепестком помчит ее дальше. И этому летнему, чистому и быстрому бытию она и шагнула навстречу.
Ветер и в правду влек, но не вперед, а прочь, в глаза тёркой бросилась пыль с песком.
- Ну ты подумай, - ворчала совсем рядом, у соседнего крыльца женщина, теребя свернутые для удобства в рулончик новые газеты. В этом замкнутом дворишке все было слышно одинаково, у какого крыльца ни встань.
- Я специально прошлась – ни одного коврика не оставили! Все сперли! – продолжила она.
- Зар-разы! – коротко припечатал ее слушатель, высокий сухопарый мужчина.
Уля чуть-чуть не расхохоталась. Коврики! Нет, ну надо же! Ей бы их проблемы. А еще говорят что-то там про взрослую жизнь.
Махнув через плечо длинные, резкой лесенкой выстриженные волосы, она будто бы отвернулась и от этих пустых, зияющих разговоров, и от ветра (а разве от него тут на самом деле сбежишь!), зашагала прочь.
- И главное, Максим Сергеич, я не пойму, для чего они этой шпане нужны-то… - донеслось до нее растерянное.
Прочь. По извилинам пустых дворов, по крохотным улочкам, обходя большие линии стороной. Лихорадочно переставляя костыль, она стремилась выбраться за границы привычного, обжитого – здесь как будто и воздуха не хватало.
Долго идти не пришлось – не так много еще и пройдено, не жмет еще эта зона изведанного в огромном водном городе. Дома, держась друг за дружку, сменялись один другим, асфальт – плиткой, плитка – чем-то вроде мостовой с вкрапленными в нее лампочками, а дальше… Дальше Ульяна свалилась без сил на оплетенный жестким стул, и кругом были какие-то зеленые пятна.
Когда через несколько минут – хорошо еще, если не полчаса – Уля смогла по-настоящему осмотреться, она поняла, что шмякнулась за один из свободных столиков летнего уличного кафе, всего в космогонических размеров зеленых яблоках и морковках, и что сидит, свесив голову, как жираф с похмелья на водопое, и что волосы прилипли к мокрой от пота шее (а про майку лучше промолчать).
Бежать отсюда, как требовало самолюбие, все равно сил уже не было, так что Уля, оторвав застывшие от напряжения пальцы от костыля, пристроила его поаккуратнее к стулу. Встряхнула уже свободными руками длинные взмокше-взлохмаченные волосы и попыталась сесть ровно, но не слишком – ну что такого, сидит, мол, девчонка в кафе, ждет заказа. Тихонечко подняла глаза – никто не смотрит, и прямо будто какая-то волна прошла по-над ее рыжей подсыхающей на летнем ветерке макушкой – все хорошо. В девушке никто еще не заметил урода.
И тут ее прошило новой молнией – а вдруг столик не был свободным, вдруг это от нее, страшной, корявой на трех ногах и пыхтящей, как паровоз, разбежались те, кто давно сидел здесь? Уля, неудержимо бледнея, представила себе, как взрослая – ну вот, опять в мыслях это слово, как антипод! – семейная пара сначала молча переглядывалась, разводила руками, потом пыталась дозваться ее, потом махнула рукой, собрала тарелки с откусанными отбивными или ополовиненным салатом, и перебралась за соседний столик, время от времени не удерживая в себе накопившееся презрение и выливая на нее – взглядом. Так что теперь, когда она, выпрямившись, изображала просто-так-человека, им, наверное, уже хотелось фыркнуть на всю улицу: да вы только посмотрите, что за существо!
Глянула так быстро, что все даже смазалось – но вроде вокруг вообще было как-то пусто. Даже выбираясь из кафе на веранду, люди, видно, стремятся запрятаться подальше от улицы. А может, все потому, что только-только дождь прошел.
Почему они не заняли тех местечек, что грелись под белесым здешним солнышком, почему спрятались под навесом? Перебегая взглядом от одного к другому, она пыталась поймать детали – недосохшие сосульки волос, мокрые галстуки или лацканы, пятна на матерчатых летних сумках или даже чуть разбухшие, как после ванны, пальцы на ногах у девушек (нет, на голые ноги парней взгляд не падал, отскакивал). Ну, может, у кого-то и было такое, но никто из здешних не смотрелся мокрым воробушком, спасавшимся от дождя. В глазах, если кто-то и поворачивался так, чтобы Уля хоть мельком могла разглядеть их, прыгало то розовое, то еще какое – то ли блики на солнце, то ли и вправду не зря говорят, что глаза – экран душевный.
Она была одна такая на этой «солнечной линии» звеняще-пластиковых столиков, девушка с черными волосами и потекшей тушью – если приглядеться, понятно, что волосы тоже влажные. Девушка была Улиной, вроде бы, ровесницей, но выглядела тетькой – полная, рыхлая, с кисловато-безразличной миной – но с безошибочно тинейджерской манерой смешивать в кучу какие-то непонятные вещи. Хорошо, что Уле это все уже не грозило, университет как-то отбил. Ей хотелось еще посидеть, гадая, куда девушка спешила под дождем и почему теперь не торопится, но вдруг поняла, что эта самая девушка не сводит с нее непрерывного, тяжелого взгляда – глаза светились ядовито-зеленым любопытством. Уля отвернулась, уже на ходу пытаясь как-то замедлить этот рывок.
- Посмотрите, пожалуйста, наше меню. Я подойду, когда вы будете готовы сделать заказ.
Пока Ульяна оглядывалась в поисках официантки, та уже исчезла. Даже рассмотреть ее не успела! Меню на щербатом столике светилось эмблемой «Корпускула» - ее-то было заметно издалека, а вот само название кафе «Зеленка» втиснуто было прямо буквами-букашками и без голограмм.
- И везде эта зеленая ерунда, - вырвалось у Ули, пока она листала, все еще чуть трясущимися пальцами, зелено-цветастое меню, - Уже и так у каждого школоло этот корпускул есть.
Сама собой, будто кивая на ее слова, шевельнулась ее собственная рука с джинсового цвета «Корпускулом» на запястье, и ей показалось, что кто-то рядом даже хмыкнул, соглашаясь – уж не та ли, которая дырку на ней взглядом проедает? Ну и ладно. Она снова глянула в меню, хотя все равно заказывать ничего не светило – вылетела, как дурочка, без денег. Ладно уж, хоть корпускул всегда с собой – она обвела пальцем крупную квадратную рамку гаджета, с ним кисть смотрелась тоньше и как-то элегантнее.
Блин, совсем разрядился, да и туда пока кошелька не привязано. И тут снова мелькнуло изумрудным – это уголок каждой страницы был повязан рекламой. Ну, вправду, куда столько! Уже и так почти не услышишь слов «часы» или «коммуникатор», про телефон вообще можно забыть, все просто говорят – корпускул. Слово, правда, некруглое какое-то, но все равно это никому не помешало, так что уж там можно еще-то раскручивать. Или кто-то захочет, чтобы эти корпускулы у него на всех руках-ногах бренчали?
Уля вдруг вспомнила, как они с мамой решили купить корпускулы себе – здесь жили почти год. Атомное время, конечно, пошло в ход уже года три как – и тут же стало модным, еще совпало со школьным выпуском, так что она пыталась надеяться – может, придет домой, и подарят. Но сама, конечно, знала, что это никак не выйдет, так что и маме о таких желаниях говорить нечего.
Но вот пришло следующее лето, уже не такое хлопотное, будто залистнувшее калькой в старом фотоальбоме и переезд, и поступление, и мамины поиски работы – и теперь им хотелось отдыхать, наслаждаться теплотой, впитывать солнце и – узнавать друг друга в новом мире. Сунув руку под мамин локоть – недавно открыв этот жест, Уля теперь разве только специально не искала для него повода – она старалась помедленнее переставлять ноги в пробковых сандалиях со шнурками. Ступни приятно горели, будто неся в себе каждый шаг на бесконечных, коварных, как несбывшаяся дорога в рай, дорожках городского сада. Она тогда не знала, что скоро такие прогулки кончатся.
- Хорошо?
- Хорошо-о-о, - Уля улыбнулась, не поворачиваясь к матери. Все равно улыбка прочтется прямо в голосе.
Громадные решетчатые ворота, как частокол, уже маячили в пятнадцати шагах, там, за чертой, снова начнется город, к которому еще нужно будет привыкнуть, пока идешь до остановки, в который нужно будет заново влиться, залезая в маршрутку…
- Тогда пошли, - и мама неожиданно свернула к кислотно-зеленой будочке с названием бренда на макушке, которых понатыкано было теперь не только тут, но и в родном Энске.
- Зачем? – глупо вырвалось у Ули. Она шагнула внутрь и последней мыслью мелькнуло: жаль, что поломали это пространство, магические просторы сада. А они и были-то здесь, кто-то вроде загостившихся туристов. Потом она об этом уже не думала, потому что они, наконец, оказались внутри.
В простой комнатушке, без всяких голограмм и других заманушек, с обыкновенными зелеными шкафами-витринами вдоль стен, толклись еще двое. Уля, кругами оглядывая внутренности будки, даже не заметила, как другие покупатели исчезли, и перед ними одними девушка в зеленом, как хозяйка медной горы хай-тек, выложила разные модификации корпускулов. Спортивный, с датчиками и счетчиками, туристический, с компасом и чем там еще, для настоящих мужчин, как выразилась консультант, с «уровнем», фонариком, голографическими измерителями и – правда или послышалось? – мини-домкратом и помпой. Уля уверено ткнула в медиа-модель и даже не слушала, что ей там говорит продавец. Цена где-то между фото-версией и чернильным экраном, четырнадцать тысяч новыми. Она уже видела этот корпускул со всех сторон, знала по обзорам каждую кнопочку и программу, и все, что осталось – ощутить его на своей руке.
Уля сделала шаг от витрины, чтобы мама тоже могла выбрать, и старалась не смотреть на свой новый гаджет неотрывно, будто ребенок на погремушку. Но мысли скакали гарцующими конями с плюмажем. Больше не придется с завистью поглядывать на руки однокурсников. Больше не придется собственное запястье прятать в рукавах, а телефон ставить на беззвучку, чтобы не спалил – зазвонит, и всем понятно, что сигнал не с браслета. Конечно, если подумать, эти прятки полная ерунда, детские игры, потому что все и так знают, но Уля чувствовала, что это не только ей нужно, что они все делают вид. Что корпускулы – не для клуба избранных, а для каждого. Что эта мода – навсегда. Что, заимев корпускул, люди становятся другими, взбираются на следующий уровень, и слететь оттуда им уже не грозит – корпускулы, как известно, не отстают и не ломаются. Таково атомное время. Теперь у нее есть свое, и кто там что знал – это все равно.
Даже и хорошо, что позже купили – у первых-то экран не увеличивался! Если подумать, тесновато всем функциям и буковкам было там, на запястье. Теперь таких не найдешь, наверное, смысл ходить со старым?
- Уже выбрали?
Уля подскочила, и что-то еще сгрохотало. А, это здесь, в кафе. Интересно, ее теперь все время так мысли засасывать будут?
- Нет, - пробормотала она, не зная, куда деваться от самой себя, этого дурацкого глухого голоса, будто она еще не проснулась, от бродящего тут и там взгляда, - Мне вообще… идти уже.
Идти было рано, ноги еще не отошли, но деваться некуда – не ждать же, когда попросят! Или еще хуже – заметят чертов костыль и пожалеют ее. Она потянулась за «третьей ногой» – и только тогда поняла, откуда так стукнуло. Черт! Схватившись за край столешницы – из отдельных, гладко-крашенных деревянных планочек, хоть между ними можно ногти вцепить, чтоб рука не соскочила – Уля сунула голову под стол, выгибая плечо, а второй рукой изо всех сил потянулась к костылю. До петельки не достать, придется хвататься за пыльный наконечник, которым шаркаешь по асфальту. Мимо, как назло, валили и валили шлепки, туфли и даже что-то вроде сапог. Краснеть вполне можно было вдвойне, раз все равно висишь вниз головой…
Дернувшись на чей-то хохоток, Уля звезданулась головой о столешницу, искры из глаз и сердитое шипение. Судя по битым кроссовкам, которые она разглядела сквозь слезы, какой-то подросток решил поглядеть, что это она корячится. Подумывая, стоит ли послать его подальше прямо из-за стола, или сначала высунуться (с риском, что он смоется), Уля замерла на секунду, и, как по чьему-то щелчку, события, и без того шедшие какой-то иноходью, выкинули сальто-мортале. Столик тряхнуло, Уля инстинктивно крепче вцепилась в него, так что под ногтями потом болело, будто их кто пытался оторвать, а костыль в это время захрипел по асфальту прочь от нее.
Ничего не понимая, Уля высунула голову из-под стола, разогнула занемевшие пальцы, уже глядя вдоль улицы.
- Да чтоб тебя!..
Прильнув запястной петелькой к ноге жуткопородистой длинноволосой собачары, от нее убегал костыль.
Она не вскочила вдогонку – даже до тела с его тошнотиковыми оптимистичными привычками уже дошло, что на ее ногах, да без помогайки, тут не справиться. Оглянулась, ни на что не надеясь – парнишки и след простыл, исчез. Конечно, шоу-то кончилось, началась реалити, шевелиться надо, а это уж увольте, лишнее, фыркнула она. Ч-черт!
Так, ну, какие варианты? Такси? Без денег-то. Маме не позвонишь. Надо было сразу ей звонить, из дома, пока заряд был, олигофренка конченная! Ну, какого она сюда приперлась, а? Ну? Теперь можно помирать прямо тут.
Может, и правда тихонько досидеть до вечера.
А вечером – что? Уля закусила губу, и так уже высохшую и растрескавшуюся. Кисло-сладкое ощущение затягивало.
- Э-м-м… Слушай, подожди. Не слышишь, что ли? За тобой, вон, тащится…
Она «включила» картинку – кто-то быстроногий, хоть с виду не скажешь, догнал собаку вместе с ее хозяином, затормозил Улин злой рок. Пса вел тоже парень, только совсем не похожий на того, что стоял у ее стола – а ей почему-то казалось, должен быть похож. Нет, этот был весь вытянутый и как будто выеденный изнутри, футболка как на швабре.
Оглянулся на нее – та, которая догнала, сделала такой дерганый жест на столики кафе – пробежался голодным взглядом, пожал виновато плечами. Что-то там говорил – наверное, давайте, мол сам отнесу, Уля не слышала, хотя и близко стояли. Потому что не могла отклеиться ни взглядом, ни мыслями от своей спасительницы. Ну неужели, почему все так? Вот та снова махнула руками, потом дернула у парня злосчастный костыль – за серединку, как палку. И развернулась, отделив его от себя, отмахнув за спину.
Каждый ее шаг Уля ощущала по отдельности. Давно все было понятно, две или три секунды, стоило бы еще взглянуть на тот столик – пустует или нет, но сил уже не было. Да и толку, вколачивать гвоздь в этот паршивый день. Сжимая в крупной руке костыль, как палочку для суши, нелегкой поступью к ней шагала та самая девица с изумрудным любопытством в глазах. Вот она уже протягивает Уле костыль – глядя куда-то вбок, но и вроде прямо на нее.
- Поможешь?
Слова как будто выскочили сами, не Уля их произнесла – да она и не смогла бы. Стыд и унижение едва не склеили ей губы.

- Пришли.
Уля изо всех сил старалась, чтобы это не прозвучало так, как чувствовалось – со вселенским облегчением от того, что можно свалить от нее. Уцепилась как-то за угол стены у самого подъезда – стена не подведет, никуда не денется, но вот ухватиться не особо. Уля высвободила безкостыльную руку – всю дорогу черная девушка неумело, больно, но, куда денешься, все-таки старательно поддерживала ее аж двойной хваткой, над и под локтем. Синяки теперь останутся, но зато дошли. Уля снова поморщилась – как бы она выкручивалась одна? – но тут же постаралась расправить лицо.
- Спасибо. М-м-м… Большое спасибо. Дальше я… сама.
Девчонка в черном что-то промычала в ответ, все так же глядя искоса. Уля подумала, что лучше поскорей зайти в подъезд, а то начнешь высказываться, выйдет опять все… уродско. Отмерив ответное бормотание, она пошустрее поставила костыль на крыльцо-ступеньку, второй рукой хлопая по сумке, чтобы как-то проявились ключи. В детстве не было домофонов, да и костылей не было – берешь и заходишь…
Черная все еще стояла тут. Уля сердито дунула на мешавшую рыжую прядь. Потом прислонила костыль к пыльной желтой стене у самой двери, прижалась рядом бедром и принялась копаться в сумке уже двумя руками – все, только бы закончить этот зеленоглазый кошмар.
- На корпускуле же функция, - выговорила та, будто куда-то в воздух.
Уля тихо, сквозь зубы чертыхнулась и потянулась к запястью левой руки.
Мурлыкнув, дверь открылась.
Костыль, дернувшись, поехал вниз – то ли от того, что дрогнула и дурацкая металлическая панель, которой был зашит вход в подъезд, то ли Уля сама дернулась от нервов – но он угодил ей прямо по ноге набалдашником. Раньше она просто отскочила, отшагнула бы, а теперь, вместе с мелкой тряской в мышцах, Уля почувствовала, как ломко заваливается куда-то вбок, все еще пытаясь ухватиться за гладкость стен.
- Ох, простите, давайте помогу.
Это оказался сосед с третьего, худой парень в очках, постарше. Хотя они жили на этой квартире уже полгода, с зимы, Уля мало кого тут знала даже в лицо, а вот его почему-то запомнила. Вид у соседа был самый обыкновенный, но что-то такое то ли в глазах, то ли в самих линиях лица не давало ни с кем спутать.
Краснея и чуть не плача, Уля уже готова была согласиться на его помощь, но рядом безмолвным стражем выросла все та же черная девушка. Она ухватила Улю прямо подмышки и, пока сосед придерживал им дверь (слава богу, хоть извиняться перестал), потащила ее в подъезд вместе с сумкой и костылем.
Уле казалось, эти руки-клещи никогда уже от нее не отцепятся. Три шага – и вот они у лестницы со старыми витыми перилами, на которых Уля и поспешила повиснуть, стараясь не задевать занозистые проплешины. В старом доме она и не глянула ни разу на перила, думать бы не стала – какие на ощупь.
- Я пойду… дальше сама, - ей важно было переставить слова, чтобы не звучали припевом.
Ничто не шевельнулось, и Уля оглянулась на черную – та теперь не сводила с нее глаз. Странно, столько времени шли – наверное, с полчаса – и эта девушка ни разу прямо на нее не взглянула, а теперь, пожалуйста, взгляд как канат. И глаза вовсе не зеленые.
Уля отцепилась от перил, только чтобы поудобнее пристроить сумку и костыль, а потом поставила его на первую ступеньку. Еще и идти придется пешком, все равно она с этими дурацкими сетчатыми дверями не справится. И чего этот лифт до сих пор не сменили – ну и что, что работает? Кошмарный динозавр.
Она добралась до верхушки пролета, а в лодыжке с каждым шагом словно надувался пузырь. Под шарканье собственных ног развернулась к следующему, и снова оказалась почти лицом к лицу с черной девушкой. Их разделяло пол-этажа – целых двенадцать ступенек и лестничная клетка, но Уля была как кролик под смертельным хищным взглядом удава.
Это просто нервы, подумала она, ощущая, как намокают и скользят на перилах ладони. Надо всего лишь уйти домой, лечь и включить что-нибудь спокойное, прыгали мысли, и она уже снова ставила костыль на ступеньку.
Непонятно – то ли костыль попал в одну из щербинок, пор старинного дома. То ли рукоять выскользнула из взмокшей ладони. То ли она сама зря отвлеклась. А может быть, вся эта незапланированная прогулка, это бегство – всё уже вело к тому.
В общем, костыль соскочил со ступени, ужом вывернувшись из Улиной руки. Она даже успела покрепче схватиться за перила, но злобная палка ударила снова по тому же горевшему месту. Уля дернулась от боли, в тот же момент лопнул в ноге невидимый пузырь.
Девушка в черном, услышав шорох и плюх падения, стояла неподвижно, так и глядя туда, где только что было Улино лицо. Будто и не имела сил сдвинуться с места. Прошло почти полминуты – тогда, вздрогнув, она вихрем полетела по немногочисленным ступеням.
- Ах-х-х-х… Опять не в масть. – выругалась Уля, дрожащими пальцами обхватив лодыжку и даже не пытаясь вытереть или спрятать злые слезы. Это ругательство она придумала для самых больших подлянок жизни.
Встать она и не пробовала– ей было больно, и бежать больше некуда. Ее уже догнали. Уля плакала и плакала, иногда всхлипывая, как маленькая девочка, и чувствовала, что мышцы на лице болели с непривычки. Вокруг было тихо, не хлопнула ни одна дверь, не шуршал лифт, никто не пробегал мимо по ступенькам, торопясь за забытой мукой для пирога или недобранной бутылкой пива. Неужели все заняты, целый дом? Работают, учатся – живут. Это только они сидят тут. А вернее, та странная девушка стояла теперь прямо над ней, безмолвно и недвижимо, тоже часть тишины.
Уля молча подняла руку, и та крепко схватилась за нее, потянула вверх. Закинула на плечо, подхватила за спину.
- Далеко?
Уля поняла, что только сейчас черная впервые заговорила с ней.
- Четвертый, - вздохнула. Слезы ушли сами по себе, незаметно когда. Остались опухшие глаза и отчаянность ковбоя, у которого посреди пустынной прерии кончились запасы воды.
Будто в танце, незнакомка развернула их к лифту. Ну, да.
- Там… дверь, - снова вздохнула Уля.
Но, как-то прислонив ее к этим самым дверям, та вдруг ринулась назад, к ступеням наверх – и так же быстро вернулась, в пальцах обеих рук неся Улин костыль. Задержала в руках, потом опомнилась и протянула его вынужденной хозяйке. И ответила, будто лекцию с того же места, про лифт:
- Знаю. У самой такой. Почти.
Все, что говорила черная девушка, выходило как-то комком, разом, и еще пару секунд нужно было додумывать, дослышивать эти фразы в голове. А раз началась эта тишина, Уля, тихонько подставив костыль обратно себе под локоть, уже вообще не знала, надо ли что-то говорить.
Наконец, они, даже без особого ущерба, влезли в лифт. Черная, щелкнув дверями, воткнула прямой палец в кнопку.
- М-м, - буркнула она, - хоть не бомжатник.
Оглядевшись, Уля поняла, о чем она – привычного для подворотен и подъездов граффити здесь каким-то чудом не было – зато в углах, почти незаметные, посверкивали кучки битого стекла, будто кто пытался их замести. Но серую гремящую клетку, торчащую штырем сквозь подъезд, она все равно ненавидела.
Дошаркав от лифта до квартиры, Уля снова завозилась было с ключами, но тут же услышала:
- Не-а. Дай.
Как раньше, когда та без слов втащила ее в подъезд, а потом подняла со ступенек, черная просто возникала тяжелой глыбой и таранила Улины препятствия. Одно непонятно – зачем.
Через порог она тоже шагнула как-то сама собой. А Уля шмякнулась на старенький «обувной» табурет, и с ужасом поняла, что больше не сможет ступить ни шагу. Можно было выпроводить помощницу, не забыв, в конце концов уже, поблагодарить ее, и переждать усталость и боль в лодыжке, но штука в том, что и ждать уже становилось невмоготу. Это, похоже, были врата Ада.
- Послушай… Мне очень нужно…, - Уля не выдержала и снова заплакала.

2.
Кресло прикольно отпружинивает даже мою задницу – видать, новое совсем. По хате вообще как-то не разберешься, хотя пока она там ковыряется, я успеваю заценить обстановочку. Шторки адские, комп, кажись, и стрелялку с браузером разом не потянет, плед можно уже, как у меня бабуля выражается, на бинты пускать. А на шкафах даже ручки не потерлись, а по двери входной в квартиру я вообще подумала, что тут мажорики какие-то гнездятся.
Нахожу зеркало – черт, намокла ведь, как лошадь. Морда как всегда, тени, вроде, не поползли, щас блеском только, и ага.
Надо бы в ванную, платок или что, но меня прямо разрывает сходить позырить, как она живет. Отыскать что-то этакое, пока она в «тайной комнате»? Мда.
Сама не замечаю, как меня заносит в спальню. Однушная кровать, бабские шмотки – значит, есть только мама. Пока что на работе, видать, а вот потом что? Да-а. Все прямо до тошнотиков скучно – десяток советских книжек неопределенного жанра, на зеркале – какие-то бутылёчки и сразу три расчески. Да все потому, что я сама не знаю, куда смотреть и что искать. И вообще, зачем мне эта-то комната, мамаш и своих хватает!
Пара минут ничего не даст. Черт! Нужно больше времени. Такие шансы дважды не выпадают, надо хватать. Соображай.
Как там мне обычно говорил дед-Вась? Хочешь, чтобы на тебя уже обратили внимание – будь полезной. Ладно, попробую.
Рыжая выходит в коридор, уже жду со водой. Не успев даже кивнуть, она набрасывается на питье. Еще бы, мне и самой уже хотелось, а ей-то.
Поднимает голову от стакана, сжимая влажные губы, и откидывает длинные рыжие волосы – бедолага, вот не повезло с цветом – а я еще не придумала, что дальше сказать, и только смотрю на ее руку, цепляющуюся за стенку в толстых виниловых обоях и тихонько по ней съезжающую. Мы подскакиваем – за окном грохочет, и об дебильные подоконники начинает выстукивать свой бум-бокс дождик. Не, это только я здешние ливни так могу звать, поэтому душу улыбку – нефиг ей вообще делать на моем лице – и, вроде как, пугаюсь.
- Бли-и-н.
Все равно прусь к двери, но не то чтоб торопясь, и она, конечно, соображает.
- Погоди. Дождь же. Да и… айда, в общем, поесть сварганим.
Губы все равно растягиваются, ладно хоть, спиной стою пока. Это то, что надо.
На кухне – когда мы до нее дошли – рыжая ни фига не может, хуже щенка. Хм, ногу, вроде, она только сейчас потянула. Вот тут еще воткнуть бы. Видать, не зря меня сюда занесло – ни на одном форуме столько всего не откопаешь. Ладно, я шмякаю на сковородку пару яиц, пару кусков хлеба и пару сосисок – обед. Рыжая все дергается взглядом, а тут я подсаживаюсь с тарелкой.
Абы с кем так не посидишь, это точно.
- Уля, - тихо выбрасывает она за второй вилкой омлета. Тихий такой голос, не нежный, но чем-то красивый. Не мой, точно.
- Что? – самое гадкое – когда садишься в лужу, так что уж лучше взять себя в руки и переспросить.
- Имя такое, - она подняла глаза от тарелки, - Ульяна.
Ч-ч-черт. Вот этот дурацкий жар – мало ведь быть огромной коровой, надо еще краснеть стабильно! Срочно занимаюсь ошметками кривого омлета, еще на сковородке расползшегося в клочья, и со всей дури скриплю вилкой по посуде. Блин.
- Извини.
Хоть одна польза – не сразу въедет, за что именно я извинилась. Сойдет. Ем и продолжаю смотреть на нее. Теперь я знаю имя – Ульяна. У всего, что она делает, всего, что она такое, теперь есть имя.
Выскакиваю из-за стола. Не, я так не смогу.
- Ты чего?
- А? Да, мне надо…
- Дела? – эта самая Ульяна как-то странно смотрит на меня, - Да, логично, конечно. Это я дурочка, не подумала.
Все покалывает тот ее взгляд – он уже сменился, выключился, но все равно. Еще вот вдруг странное движение, не сразу втыкаю – это она старается встать. Кажется, мешает еще что-то, кроме ноги? Понять бы, и я вроде к ней – но раз ухожу, то и не надо этого.
Руки у нее падают на колени, вздрагиваю – что там еще может быть? – а-а, это она плюнула подняться. Намыливаюсь выскочить из кухни и из квартиры, только уши и язык режет вопрос, будто уже тут звенит. Давлю его, но в моей голове его давно кто-то задал. Как это? Ты покажи и расскажи, как это? Может, тогда и я смогу…
Ежит холод. Это все нельзя вслух! Молчи! Скажешь – выгонят. Попрешься отсюда, понимая, что ты для них даже не человек, ты – какое-то чудовище. Так уж лучше без всего этого уйти тихо.
Шагаю к прихожей. И тут – ее это, шепотом:
- Надо было сразу мне подумать… Ты же, это, не я… - я снова к ней, хочу спросить – неужели все так уж заметно? – но она договаривает: - это я шарахаюсь, а у тебя… дела. Важное.
Глаза вниз, гладкими ногтями одной руки скользит по пальцам другой, оставляя красные полосы, которые тут же исчезают. Нет, это она не мне. Я просто случайно услышала. Так что теперь придется еще думать.
- А у тебя кто где?
Мне просто надо знать, как ее оставлю, раз уйду. Вот и все.
- Мы только вдвоем, с мамой. Ну она – пока в командировке.
- Отца нет, что ли? Тоже ухал? – спрашиваю ненужное. А вообще хочется отмолчаться теперь с неделю.
- Нет. Его нет вообще.
У меня, видимо, в глазах вопрос, потому что она добавляет, мрачно и как-то с осуждением:
- Он умер.
- А.
К столу. Гоняюсь вилкой за последними кусочками колбасы. Надо переждать. Если перемолчать сразу, потом никто и не ждет ответа.
Но она – Уля – это чувствует и молчать не дает.
- Ты так и не сказала, как тебя зовут, – и смотрит.
- Так… важно? – нет, тут уже не получается внешним голосом. Лезет мой. Но если я назову имя, меня тут же вычислят. Потому что – ну какой будет следующий вопрос?
Уля опустила голову, потом приподняла, смотрит мимо меня, в окошко. И что ей там. Тарелка уже пустая, но она – тоже! – держится за вилку. А вот вторая рука, вроде сама по себе, тянется куда-то в подмышку. Что?
- Да просто, видишь, - она возвращается сюда, - я тебе уже столько всего рассказала. Нет, тебе спасибо, конечно, большое, но это странно как-то.
Тоже делает ненужное – самыми кончиками тонких пальцев отодвигает пустую тарелку.
- Люда, - сдаюсь я.
Потому что этот ее жест напугал меня. Он говорил – считай, что я встаю и ухожу. А может – открываю тебе дверь, и вот попробуй не уйди.
Рыжая – то есть Уля – кивает. Ага, мол, пойдем дальше. Теперь и я для нее – кто-то отдельный, и не тень и не контур.
И что ж там, интересно, дальше.
- Слушай, а как ты оказалась в кафе?
Вспугнулась, от чего – не разберись. Встаю.
- Гуляла.
Хотя это так не назовешь. Я шла и шла. Ждала ломоты в ногах. Я разрывала воздух на две части.
- Да, просто, я… Наверное, ты тоже устала, - задумчиво говорит Уля, и это не похоже на вопрос.
Пожимаю плечами.
Игра или нет?
Не знаю, но остаться хорошо бы. Что ответить, не ныть же, что, мол, да? Нет, просто переминаюсь, и рыжая смотрит мне на ноги. Ну, на мои-то что смотреть.
- Еще чаю?
Вроде предлагает, но лосю ясно, что чай делать буду я – рыжая не только встать не пытается, она еще и подвешивает левую ногу на воздух. Удается, правда, не всегда, и тогда она не то что морщится, ну как-то глохнет на секунду.
Стараюсь не бросаться к чайнику, как к кубку мира.

3.
Уля проснулась от чьих-то криков. Спросонок даже невозможно было понять, за стеной это, на два этажа ниже или, может быть, прямо в подъезде. Тишины тут вообще не дождешься, и главное – всегда ведь орут так, будто режут кого…
К этим размышлениям верткими тонкими хвостиками зацепились остатки сна – аудитории, лекции и нескончаемые лестницы с дырами вместо ступенек; и вчерашний день и вечер, при этом, помнились так ясно, будто она вовсе не засыпала, и не ложились, как след от ластика, ночные видения.
Привязалось странное ощущение ошибочности. Будто что-то она сделала не так, или больше – нашкодила, устроила слишком взрослую вечеринку, и незнамо, что еще.
Что-то, что мама бы не одобрила.
Люда спала рядом, на раскладном кресле, и Уля тихонько поднялась на руке, чтоб заглянуть туда, за подлокотник.
Черная, сняв вечером макияж, пока сама Уля уже погружалась в сон, теперь выглядела как-то совсем не по-вчерашнему. Черные волосы разметанной паутиной покрывали ее щеки и лоб, в мелких складочках от сна лицом в подушку. И это было тоже – не так.
Уля опустилась обратно на подушку. А что такого? Можно представить, что заночевала подруга. Все так делают. Как Женька вон с Танькой к ней в том году приходили – в том учебном, зубрить. Раз уехали, что ж ей, сычом сидеть?
Нет, не так. Друзей не заводят и не заманивают домой, как дети воробушков или листья для гербария. И вообще, черная ей – не подруга. Она вообще о ней ничего дальше имени не знает.
А вообще-то, это самое не «то» она выкинула раньше. Еще когда ушла Алина Егоровна.
Эта мысль не давала спокойно лежать в кровати. Неприятное всегда тащило за собой движения, и Уля почти вскочила – резко села в постели, успев все-таки вспомнить про ногу. Но и этого уже хватило – только задев ступней пол, Уля вскрикнула от боли.
Черная тут же подняла голову, сонным жестом пухлой руки убирая, будто соскабливая, волосы с лица.
- Что такое? – и тут наткнулась на острый, почти черный взгляд зеленых глаз. Сжав губы, Уля старалась выбрать что-нибудь среднее между тем, чтобы расплакаться и начать ругаться, колотя по всему, что только попадется. Почти синхронно они опустили взгляды.
- Ничо се!..
- Ну и хрень же!
Лодыжка и полступни у нее были такие огромные, что и без всякой обуви напоминали лиловый валенок с бледно-голубыми ногтями. Вчерашний невидимый пузырик был не зря, как будто не хватает того, что уже есть.
- Ну это… - выдавила Люда, - точно ненормально? А?
- А ты, блин, как думаешь, - огрызнулась Уля, а потом чертыхнулась еще раз, заметив, что рукой полезла в подмышку. И еще раз, когда заметила краем глаза, как черная самую малость пожала плечами. Кто вас, мол, таких знает-то.
Но думать надо было о другом. Нужно было решить, что с этим, черт его, делать.
- Погуглить можешь?
Скорая к ним все равно с такой ерундой не приедет, видели и в миллион раз покруче. Надо будет справляться самим. А вернее – разбираться самой, а потом еще натаскивать эту Люду. Она и теперь так мешковато-растеряно сидела над экраном компьютера, что Уля чуть-чуть сама туда не поперлась. Нет, лучше не рыпаться, а возиться с корпускулом, когда надо что-то найти, да еще срочно…
- Ну что? Может, сюда экран тогда?
- Да погоди ты! Ой, хм… То есть, так, тут везде про «ко врачу», и… Ну – пока не добрались до больницы, приложите холодное.
- Да? А как я туда приеду, там не написано?
Наматывая раз за разом на палец длинную рыжую прядь, Уля думала, что, может, все-таки надо было позвонить маме. Сделать-то она из Москвы ничего не сделает, ну хоть подскажет. В том, что мама знала правильный ответ, Уля не сомневалась. Но… время уже десять, день у мамы начался, нечего ее дергать.
О том, что, рассказывая про ногу, придется выдать слишком много всего другого, Уля вообще решила не думать.
На всякий який позвонив в скорую и получив звонкий отворот («Да ты что, девочка, какие лодыжки, тут вообще тако-о-ое!»), Уля Аникина подумала о деньгах и такси.
За дверью, на площадке, снова что-то смачно хряпнулось.

Сжав губы, Уля с трудом вытаскивала опухшую ногу через край салона. Мышцы уже ныли, и неизвестно, сколько еще придется играть тут цаплю. Закинув тугую, по-домашнему затянутую косу за спину, она, не поднимаясь с краешка заднего сиденья, критически оглядела свою циллиндрическую ступню – а черная вышла из машины и стояла, придерживая дверцу и нависая тролльей громадой. Морщась и пытаясь что-то разглядеть в Людиной тени, Уля заметила – сколько ни береги, все равно она вся посерела от пыли. Хорошо еще, осколки от лампочки в подъезде все-таки удалось обойти, обпрыгать. Вот ведь придурки, и домофон им нипочем! И главное, как по заказу, раз в день что-нибудь обязательно кокнут.
Сжавшись, Уля поставила ногу на асфальт, как неживую. Люда даже не особенно сверлила ее взглядом – собственно, и так ясно, что зря все-таки ринулась хромать босиком. Хорошо хоть, нога не с той стороны, где костыль.
Все, что не пришлось отдавать Алине, раз она отчалила раньше, тратить не стоило. Без такси было не обойтись – зато понятно, что можно ополовинить расходы, приехав на прием к обыкновенному хирургу в поликлинике, с травмой примет без талона, никуда не денется.
В очереди, конечно, придется подождать. Но на этот случай в корпускул закачена книжка, Женька когда-то советовала Стейнбека, вот и попробуем…
- … Но нам же кто-то должен – помочь?
Ого – ждать придется долго. Так долго, что стоило взять с собой еды, воды и табуретку – сидеть было негде. А стоять на одной ноге толком не получалось.
Не поднимая глаз, Уля оглянула забитый людьми коридор, через каждые несколько метров раздающийся в ширину полухолла. Было много мужчин, странно. И молодые пацаны, и взрослые мужчины травмируются вроде чаще женщин, но тут их обычно и не увидишь – разве что, мама приведет, ну или жена, за такими особенно комично смотреть бывает. А тут больше… Хотя нет, если приглядеться – вроде поровну, вон там взрослых теть скучилось, тут пацаны стоят по двое-трое, пальцами играют кто с ключами – реальными, железными, кто в шесть глаз в один корпускул смотрит, кто еще что.
- Почему?
В голосе черной не было ни насмешки, ни недоумения. Просто уточнение – а почему – должен?
- Я же не … не смогу столько ждать.
- Ну да, - ответила Люда.
Вроде бы и сказала-то утвердительно, а получилось – спорит. Понятное дело, остальным тут тоже не сахар, с чем-то же пришли. С чем, среди лета-то? Ладно б еще гололед. Всех собака искусала? Ну да, таких бы сразу по кабинетам, не в коридоре сидеть, на пол капать. Тогда почему бы ей не пройти вперед?
И вообще, почему нужно было всем сюда понапихаться именно сегодня!
Уля уже было вдохнула, чтобы что-то такое сказать – я, мол, на группе, мне можно – когда цепкий, натренированный часами «прогулок взглядом» глаз заметил – что-то. Что-то лиловое будто витало в воздухе, а на самом деле – исходило чуть ли не от каждого сидящего в полутемном коридоре, перед новыми, кособоко посаженными дверями. Густо-лиловое – от вон той женщины в свитере (летом-то!), фиалкового, но все равно тошнотворного цвета – от мужчины в жилетке с тысячью карманов поверх заношенной футболки, чернильно-черное – от скрюченного дедушки с медалями.
Даже от самых здоровых парней веяло чем-то сиреневым. И думалось – еще немного, и это тоже наберет цвет. Что это такое?
Перехватившись из противно потной руки черной за предательски гладкую стену, Уля, прищурившись, принялась внимательнее приглядываться, забыв, что и сама не прозрачная, не невидимая. Тогда, в кафе… вокруг этой Люды было что-то такое зеленое, а у других за столиками – то розовое, то желтое… А тут почти у всех – одно и то же, и с цветом глаз уже не спутаешь.
- Как это вообще понять, - прошептала она, еле шевеля губами. Перегреться было не с чего, да и не со вчера же? Снова глянула на Люду – у той зеленое сейчас сошло на нет, не застилало ни мятой со сна кофточки, ни торчащих черной паутинкой неприглаженных волос.
Уля задышала громче и тяжелее. Значит, все-таки было вчера зеленое, если сегодня так заметно, что его почти нет? Значит, что-то это значит. И кафешка тут ни при чем – Люда сияла этим самым зеленым и в подъезде. В то, что сходит с ума таким вот редким и способом, Уля не верила. Уж если что-то уникально – пусть оно будет реальным. Значит – надо проявить, как старые пленки, разгадать этот цветовой ребус. Она решительно подняла голову – будет смотреть на всех, сколько надо. Ничего, потерпят – она же терпит. И тут же громко охнула, потому что рука скользнула по стене, и она неловко уронила поднятую больную ногу, будто топнула ею.
Теперь уже на нее смотрела чуть ли не половина очереди – те, кто еще не совсем ушел в свои тягости.
- Кто… э-э-э, кто сюда последний? – выдавила Уля. Раз уж привлекла внимание, надо хоть воспользоваться, что ли.
Захватив Улю в собственный хвост, очередь вернулась к созерцанию белых стен, корпускулов или редких планшетов – и тогда у Ули засветился ее собственный браслет.
Звонила мама.
Ну, конечно, вчера же она сама ей должна была написать – но забыла. Потому что болела нога, хотелось все кругом раздолбать, включая себя, и потому что в доме была Люда.
Уж лучше б тогда написала.
Сегодня из этого коридора деваться было совсем некуда.
Держась всей ладонью и даже локтем за стену, Уля стала осторожно, но быстро скользить вниз, держа валенковую босую лодыжку на весу. Опустившись на пол, эту ногу она тихо вытянула вдоль стены, чтобы никто не отдавил. На полу было пыльно, валялись кровавые ватки и даже чей-то коричневый от грязи носок, уж слишком много народу зараз.
Зажав губу и не зная, куда деваться от тяжелого пульсирования в ноге, Уля нажала на кнопку аудио на корпускуле. Сегодня никаких видеозвонков.
- Привет, ма-а-ам, - она постаралась, чтобы голос звучал лениво, и в то же время будто она говорит немного второпях, - Чего, как дела?
- Что-то случилось, Уль?
- Не-е-ет, почему, - протянула она. И откуда маме всегда все известно? Или просто на пустом месте волнуется, как всегда? Особенно последний год…
Да уж, на пустом, как же. Уля еще раз оглядела коридор – целое море ботинок, кед и босоножек. Поболтать с мамой – как раз и время уйдет хоть чуть быстрее.
- Все нормально, мам, - сказала она уже быстрее, - а ты сама-то как? Что-то рано звонишь… Ой!
- Ну, вспомнила? – со смехом сказала мама.
- Финал же! – подтвердила Уля, - И что, уже?
- Уже, слава богу.
Александра Ивановна так устало вздохнула, что Уля сразу вспомнила, как они прощались – мама так не хотела на этот конкурс! Перед самым отъездом Уля даже застала ее с пачкой сигарет прямо в комнате, правда, так и не закурила, просто комкала пальцем углы, глядя в окно.
- Ну что ты, мам? – спросила тогда она, и та вздрогнула, дернулась и рука с преступной пачкой, мама попыталась спрятать ее где-то на подоконнике, меж кактусом и суккулентом, а потом подняла на дочь грустные и испуганные глаза.
Уля поджала губы – почему она себя так ведет, как будто боится ее? – но тут же стерла это выражение, попыталась улыбнуться.
- Ну чего? – повторила она. – Все в порядке будет. Я же, помнишь, тогда в Нижний ездила? Жила там. Ну?
Мама покачала головой. Что? Значит, думает, не получится? Да, она имела в виду – тогда было другое дело. Но это-то бесило еще больше.
- Да справлюсь я! Не пять лет, - вспылила Уля, - мы все с тобой обсуждали уже, сколько можно. Десять дней – и то, максимум, так что делов-то. Мне же помогут.
Тогда они уже забронировали соцработника – и думали, что это вполне себе решение проблемы. Ну да, вполне могло быть.
Теперь-то видно, мама была права – ничего не получилось. Неужели знала? Не то что десять дней, всего за три она все испортила. И это если не считать сегодняшний.
- Так чего там? – нетерпеливо переспросила Уля, забегав взглядом по больничному коридору, будто тот мог выдать ответ.
Наткнулась и на собственную слоновую ногу. Удивительно, тут она даже не казалось такой уж пухлой. Нахмурившись, Ульяна принялась было вглядываться в силуэты скучившихся вокруг людей, но тут мама сказала такое!
- Да как, предпоследняя… если с начала.
- Это как? Что-о-о, второе место? Ух-х, мам!
Ничего себе! Вот тебе и поехала – за участием!
- Да ладно, это разве важно. Наоборот, хуже только. Могла бы к тебе уже завтра вернуться. А так – еще…
Почему-то они до сих пор не говорили про этот город – «домой». Вроде бы и привыкли давно. Весь, конечно, не изучили, да это б надо сутками ходить.
- Ой, ну вот ерундятина-то, ма, - Уля рассмеялась, и очередь не преминула отозваться змеиным шипением. Та что она даже дернулась прикрыть динамик, и снова ойкнула от боли в лодыжке.
- Что там у тебя? – мамин голос, откуда только силы взялись, зазвучал тревожным звоном.
- Да ничего, - отмахнулась Уля, и постаралась снова натянуть улыбку на лицо. Вышло уже не то, но, может, мимику хоть слышно будет,- Ты даешь, конечно. Радоваться надо!
- Да, - просто сказала мама, - посмотрим. Вы там как с Алиной Егоровной?
- А-а-а, - голос все-таки прервался, хоть и ждала вопроса, - Все в порядке. Вон она, тут, со мной.
Интересно, слышала ли это Люда.
- Саричев, заходите уже! – гаркнула женщина в туго натянутом белом халате седому мужчине, его язык не поворачивался назвать стариком, но, видно, он плохо слышал.
Зато мама, наверное, услышит, подумала Уля – и тут заметила, что этот самый Саричев очень уж странно продвигается к двери. Он шел, рывком и по кругу переставляя левую ногу, будто что-то непривычное ему очень мешало. Берег ступню и все время поглядывал на нее – она с трудом помещалась в мягком тапочке-мокасине. Что-то торчало вбок, растягивая обувку, как лишняя груша в пакете.
Вовремя перехватив собственное движение к подмышке, она поняла, что каждый то ли нянчит что-то подобное, то ли наоборот, сидит с таким отвращением, что ясно – и отодвинулся бы, да никак невозможно отложить подальше самого себя.

4.
Рыжая Ульяна пялится в чашку. Так уже полчаса.
Показав наглой тетке фак (нечего сюда втискиваться), я продолжаю вроде как тупить в штору, ширпотребский тюльчик в ромашку. Улин палец не то чтобы даже дрожит – просто как-то странно топорщится из хватки вокруг желтого бокала.
Ничего, пусть ждут. Куда ей щас хромать? Вместе посыпемся. Да еще такое кругом. Паноптикум психов.
Стул кто-то тащит прямо из-под наших сумок и костылей Ульяны, вот-вот грохот, но все-таки хватаю все прежде. Смотрю на воришку – а это такой дядька, желтый, как вобла сушеная. И в глазах пустота – мертво-рыбья.
Это не он ли там вопил?
Что вы тут торчите, нам тоже надо, все такое… и рот такой был кривой, с губами навыворочку. Как будто ему еще в тысячу мест. А на самом деле он, блин, и родился, чтоб вот тут сидеть, выбравшись из очереди, и, притиснувшись на нашем стуле за чужой стол, жрать котлетку. Подрагивать щеками, а глаза – все равно в одну точку.
Странное дело.
Тут они все – как уже гербарий. А там живые были.
Я вдруг поворачиваюсь к Уле.
- Ну, все?
Молча кивает, так от кружки и не оторвалась. Эй, говорю я ей, а кто-то вздрагивает.
- Да подумаешь.
И снова в штору утыкаюсь. Ну, неужели не понятно? Сейчас другое важно совсем. Но я пока жду. Вот как бы въехать, поторопиться сейчас или переждать? Рандом какой-то. Засуматошусь – себя выдам. Даже не только себя, но важно-то про меня. А если слишком пережду?
Сядет в такси и уедет без меня. И я останусь, где была, дилетантом. А что там, сегодня не вчера. Сегодня уже кое-что иначе. А мне каждый день надо… чтобы быть как-то.
И я все-таки жду. А что скажешь? Я ж не знаю, что там было, в кабинете. Чего она такая оттуда… Ну, явное дело, не из-за мужика этого, а что? Врач, наверное, что-то сказал. У них, наверное, и с врачами-то другие разговоры.
А вот знать как раз надо! Что я тут тогда?
Взгляд куда-то под стол, смотрю на наши ноги. Вернее, уж не на свои же. Лодыжку ей перемотали, даже красиво. Правда, за бинтом отсылали в другой кабинет, даже в другой коридор, ну оно того стоило.
Посидит-посидит, да сама уйдет? Аж ежит от такой мысли.
- И что? – вырывается само, чуть рукой рот сверху не хлопаю. Ненавижу этот жест!
Рыжая снова на меня глаза, какие-то больные, взгляд как песня. Смотрит долго, ну я держусь – к черту шторы.
- Слу-у-ушай… А тебя дома-то обыскались уже.
Вот так вот, утвердительно. Сижу, блин, как свекла, как будто это как раз она – мои родители. Такие, каких и нет.
- Не. Я им сказала.
Этим, конечно, не отвертишься. Мало этого. Хочу успеть прежде, чем она переспросит.
- Одноклассники на зеленку поехали. Сказала, что с ними. Бывшие, то есть.
В такую чушь только мои родаки поверить могли. Чтоб я с этими мозгоедами куда-то, ага. Еще и по лесам таскаться. Полное скотство было б. Да еще бы трындели, кто сейчас где, да с каким рейтингом.
Я, конечно, люблю молчать, но не тогда ведь, когда ответа и нет.
Ну мои-то поверили бы, даже если б я им навешала, что меня отобрали в команду на Марс. Сколько бы им надо дней, чтобы поняли, что меня вправду нет?
- А-а, вон что. – рыжая слабо потянула сумку с соседнего стула, - тогда поехали домой, ко мне. Ну, если ты не против.
Уже поняла, что я возражать не буду. Что, интересно, она обо мне надумала?

5.
Уля уже минут пятнадцать ютилась на шатком, занозистом стульчике, на котором, похоже, никто никогда и не сидел, и вообще неясно, зачем его поставили прямо у двери туалета.
Когда, наконец, черная вышла – то в таком боевом раскрасе, что Ульяна с трудом удержалась, чтоб не вздрогнуть. Вообще-то, пофигу должно быть. Она тут случайно и ненадолго.
Надо, кстати, выяснить бы у мамы, на сколько именно.
Нет, подумала Уля, теперь надо помалкивать, тупо забить на всякую фигню. Если уж эта Люда не красотка, может, ей нравится себя и дальше уродовать?
Уля вздохнула, хромая по ступенькам крыльца, из которого как будто каждый пациент поочередно выбил по камушку. Так и не сказала, еще полминуты – будет совсем поздно.
Ей не хотелось думать, что мама забыла. Наверное, она помнила, но как-то так, фоном, потому и не стала говорить по телефону. Может, вечером скажет. И Уле теперь казалось, что она должна помнить за двоих.
- А можно… - и замолчала. Уже и такси успело приехать, белый «рено», каких, кажется, каждая пятая легковушка.
- А? – гуднула черная.
- Извини, это… мы так не договаривались, но можно… можно, мы поедем не домой?
- Ну, ага.
И больше черная даже уточнять не стала. Неужели совсем все равно, куда?
Нет, только они оказались на месте, Уля поняла, что той все-таки не все равно. Или это место – как раз то самое единственное, с которого ее так воротит?
- Если хочешь, можем в другой парк.
Здесь действительно без разницы, куда, ведь это не тот парк, где она держалась за папину руку и за веревочку от воздушного шарика с одинаковым усердием, как будто именно шарик и был ее опорой. Не тот, где перепрыгивала змеящиеся трещины в старом бетоне дорожек. Не тот, где однажды разбила губу, слезая с карусели, где шмякнулась в чью-то мороженку нарядным органзовым платьем, где однажды запускали полсотни воздушных змеев разом…
Черная фыркнула, и Уля прочла это так, что раз уж парк, то по барабану. Что-то типа классовой неприязни. Ну, с кем не приключается.
Когда они шагнули в ворота, она все еще знала. Но потом, когда углубились в лабиринт дорожек, скамеек, фонтанчиков, оградок, деревьев и укромных уголков – совсем забылась. Уля не помнила про черную, хотя рука той все время цепко держала ее за предплечье.
Когда они дохромали до скамейки, Уля с трудом вспомнила, что с мамой они так толком и не поговорили. Потянулась к корпускулу, – да, надо хоть сказать черной, мол, извини, все такое, но та уже застыла истуканом.
Интересно, что там, под скорлупой?
Уля глянула искоса на яркие, чуть потершиеся со вчера ногти черной. Вот странно. И сама-то как попугай, глаза как у фараона из гробницы, а лак – вообще вырви глаз! Где такую моду вычитала, интересно? Дать бы этим редакторам подростковых журналов по головам за идиотские советы.
С другой стороны, если она такое читает, то и сама виновата.
Застопорив взгляд на скамейке напротив, Уля слушала гудки в корпускуле. Там женщина – ну, как, лет тридцати – что-то такое выговаривала мальчику, не отрывавшему глаз от кроссовок, носками попинывавшему большую отломанную ветку. Воспитывала, типа. И все время отводила каштановые кудри с лица, а ветер снова ими играл. Осторожно, будто невзначай Уля постаралась вглядеться в лицо пацанчика – чего такого нашкодил, интересно?
- Что тут происходит? – голос строгий, но мальчик тут же расправил плечи, даже ноги расставил чуть пошире, увереннее. Ага, это уже мама, а выговаривала пацану что-то – просто прохожая.
- Ваш сын обижал птиц, – сказала спокойно так, а все-таки чувствуется напряг. С чего бы?
- Во-первых, это не мой сын.
Еще интереснее. И прожигает чернильным, вязким взглядом.
- А во-вторых, дама, ребенку полезно учиться постоять за себя. Пойдем, Дима.
- Пусть сама уходит, - выпятив подбородок, произнес «ребенок». От куртки бликануло чем-то красно-оранжевым. Было же такое слово… коралловый, точно. - Я еще тут не догулял.
Уля едва слышно прыснула вслух, ну дает! – но тут же сделала серьезное лицо. Если лучше сольешься с ландшафтом, то вряд ли заметят тебя. И тогда можно смотреть лучше. Весь мир – театр, люди в нем – актеры, а у Ули были места в партере.
И уж если все эти цвета – правда… если гордый мальчик реально светился коралловым, Люда – изумрудным (что, кстати, это могло означать?), а лиловый, раз так много было его в очереди, проступает при болезнях, то… Что тогда?
Стоило бы присмотреться ко всей этой штуке. Примерить. Что там к чему, как работает? А если не понравится, надоест? Уля протяжно выдохнула.
- Ой, мам, привет, - она уже и забыла, что набрала мамин номер на корпускуле, - Ты ж мне так и не рассказала, как там и что? – Ульяна старалась говорить, прикрываясь рукой, чтобы гомон парка не проник в разговор. Легко было бы сказать – да вот мы вместе с Алиной Егоровной в парк вышли. Но врать не хотелось.
Хотелось, наконец, увидеть или услышать что-то светлое.
- Уль, я тут немного… не то чтоб занята, но… давай, может, попозже?
К скамейке напротив, откуда уже исчезла женщина с каштановыми кудрями, подошел огромный мужчина, пытавшийся выудить откуда-то из-под своего живота мобильник, а когда это получилось, Уля подумала, что лучше бы он его вовсе не доставал. Как эта штуковина до сих пор работала? И сам какой-то скучный, бесцветный, кепка набекрень.
- Да? Ну смотри. Я просто хотела спросить, как у тебя сегодняшний… ну, победный денек.
Уля нахмурилась, перестав замечать прохожих. Почему бы просто не спросить – ты вспомнила, что это папин день? Прямо самой себе как-то противно стало.
- Все хорошо. Да мы тут… отдохнуть немного решили, - мамин голос выходил глухим, как через подушку, и Улю ожгло – она тоже от нее прячется. Почему?
- А, это с коллегами, - будто на автомате добавила она к маминым словам, закончив фразу за нее. Александра Ивановна только подтвердила вполголоса – ну да, конечно.
Наверное, какая-нибудь кафешка, каких тут штук тысяча – их больше хочется назвать столовками. Хотя нет, с чего бы? Праздновать (но, для кого-то, отмечать провал) финал они стали бы где-нибудь попомпезнее.
- Красиво там? – поинтересовалась она.
- Шумно, - улыбнулась мама.
Кажется, ей и теперь хотелось говорить тихо – как они всегда разговаривали, чтобы друг друга слышать, но мешал этот самый шум.
Ой, ну да – она ведь вообще не хотела сейчас говорить. Все-таки интересно, как там, если слишком, маме не понравится. Потом просто надо не забыть расспросить, вот и…
- Саша, вы идете?
Она даже не сразу поняла, кого так окликнули – не здесь, в парке, а там. В московском кафе или, может, даже ресторане. Саша – это мама. Насколько Уля помнила, никто ее так не звал на работе, ни коллеги, ни начальство, ни даже клиенты. Но то в салоне, а тут, наверное, совсем другое дело. Наверное.
И позвал-то ее мужской голос. Да еще такой… Уля сразу представила – высокий, худой, с хаером… Нет, к маме подошел бы другой. Взрослый, серьезный, но что-нибудь у него такое, вроде серьги в ухе или очков каких-нибудь, не как у всех… А вправду, какой?
Думать об этом было страшно и как-то совестно, что ли. И у нее не спросишь же. Не спросишь…
Пока мама не нажала на отбой, Уля, вся сморщившись, постаралась сосредоточиться, будто бы вглядеться в нее.
Вот и ответ, зачем все. Наверняка, если уметь самой, по желанию видеть цвета, если вообще научиться понимать, что они изображают…
Как много можно было бы увидеть!
Люди, которых ты знаешь лучше всего, кого по голосу можешь понять так, будто не просто видишь – будто тебе уже все рассказали в деталях. Привычки знаешь наизусть, хоть на экзамен без шпор.
Пока мама не нажала на отбой, Уле хотелось увидеть ее цвет. Она зажмурилась, так что перед глазами пошли радужные круги. Ага, а вот эти волны уже не были рисунком усталых глаз, но какой же цвет был главным… нет, не понять.
В корпускуловом наушнике раздались гудки, и Уля расслабила веки, резко и широко открыла глаза. Как будто долго приглядывалась, и захотелось их зажмурить, только все наоборот.
Пока она разговаривала (или, может, больше пока вертела мыслями так и сяк), на их с Людой зеленую, такую классическую скамейку уселся невнятного вида огромный тип – еще один. Громко, сипло отдышавшись, он тут же вытянул откуда-то по очереди сначала платок (дедовский, хэбэшный и в клеточку), которым вытер обширный лоб, затем телефон, который сразу, только мельком взглянув на погасший экран, вернул обратно, а потом, тоже из каких-то карманов – основательно примятую пачку чипсов и коробочку детского сока с трубочкой. И вот тут Уля уже не выдержала.
От нежданного соседа не только пыхало жаром и потом, теперь он еще и с остервенением хрумтел дешевой крахмальной штамповкой – а пальцами, обсыпанными солью со вкусовыми усилителями, искал что-то в другом кармане.
Все скамейки заняты. Да и куда им теперь бежать? Перевязанная или нет, лодыжка ухала болью, так что казалось – с этой скамейки ей никогда уже не встать, даже если толстый тут спать уляжется.
Уля представила, как на парк опускается ночь. Что, интересно, станет делать черная, если придется тут основательно задержаться? Наверно, и так уже на стенку лезет.
Но черной рядом не было. Давно ли, как-то холодно подумала Уля, в то же время суетливо оглядываясь. И что теперь?
Далеко уйти паникерскими мыслями ей не удалось – черная уже возвращалась к скамейке, глядя прямо перед собой и умудрившись уместить в одной ладони два рожка с мороженым.
- Ого, - только и сказала Уля. А ведь и правда, есть хотелось, вся буфетная пища уже куда-то улетучилась. Так оно всегда и бывало, когда еще в детстве они ходили в парк гулять, но теперь Уля почти забыла, что пришла сюда вспоминать…
Может, не только за этим?
Уля откусила от полосатого молочно-шоколадного конуса. Да. Чтобы… посмотреть вокруг, скажем так. Примериться. Поразглядывать, поразгадывать.
Она еще раз обвела взглядом ровную, широкую дорожку – магистраль. Но скамейка напротив, как назло, успела опустеть, на толстяка смотреть просто сил не было, а с другой стороны… с другой стороны сидела черная.
Уля мотнула головой.
Да, уже хватит им тут сидеть. Пора собираться домой, да и ветер, вон, крепчает. Дождь начнется – она вообще никуда не дойдет.
Отговорки были тяжелыми, как гири – может быть, поэтому она с таким трудом поднялась со скамейки. Черной она решила ничего и не говорить – так поймет. Вот встает, берет костыль…
Лодыжка разболелась так, что на полпути все равно пришлось сесть, на еще одну скамейку. Ветер леденил взмокшую спину, голова чесалась от пота. Полуприкрытыми от усталости глазами Уля оглядывала дорожки и заросли, больше по привычке. На кого тут смотреть – только ребятня, напрыгавшись на батуте, за сеткой, разбегалась в разные стороны, а мамы обреченно шагали за ними, не боясь отстать.
Как это, интересно – прыгаешь, отрываешься от земли, от всего. Летишь. Потом приземляешься, но взлетаешь еще выше. Уля не пробовала – у нее с детства хрупкие кости. Мама, вроде, и не запрещала, но понятно было, что лучше не надо.
- Ничо се.
Уля глянула на черную – та заинтересовано смотрела… на тот же самый батут. А? Туда только что взобрался взрослый парень. Их ровесник. Ну, может – на год или два старше, что там. Скинув рубашку и аккуратно повесив ее через край сетки, он начал упражняться. Это уж точно не было ни игрой, ни заигрыванием. Тренировка, мантра. Оттачивание. Мерно взлетая, напрягая привычные мышцы в разных фигурах, этот загорелый, потянутый парень был чем-то похож на индейца, сосредоточенно выдувающего мелодию из гладкой деревянной флейты. Его мелодия тоже рождалась из воздуха, но – в тишине.
Они смотрели, даже не зная, что все еще смотрят.
И снова встали со скамейки, только когда парень спустился, молча накинул клетчатую рубашку, расплатился и ушел, а про цвета Уля даже и не вспомнила.
Она похромала дальше, стараясь не шевелить ногой в опухшем суставе и все жестче вцепляясь в черную. Они шли как будто на звук – а вернее, это к ним что-то приближалось. Сначала мутный на огромных просторах парка шум, но постепенно он сложился в людские голоса, что-то скандирующие – удивительно вразнобой, не разобрать.
За несколько медленных Улиных шагов те прошли уже метров сто, и теперь их было видно. Человек пятьдесят или больше шли, развернув кислотно-зеленые транспаранты.
- Неужели опять реклама, - пробормотала между шагами Уля, на ум сразу пришел цвет корпускульной корпорации.
Но когда они почти поравнялись с небольшой, но крикливой толпой, Уля даже засмеялась – все равно ее никто не услышит. Эти чокнутые зачем-то бастовали против корпускулов. «Нет техно-отраве!», «Зеленый спрут обвил нас», «Смерть на ваших руках» - грубо намалевано было на плакатах.
- Дак не хочешь, не покупай, - удивленно произнесла она одними губами. Ей тут же захотелось приглядеться к ним. Они были другими. А необычное всегда и хочется сунуть под микроскоп или разобрать по винтикам.
- Возьмите наши листовки, девушка! – громко, оглушенно проговорила худая женщина неопределенных средних лет в старой футболке и простых резиновых шлепках. Уле подумалось, что вряд ли она может много знать про корпускулы – своего у нее, наверное, и не бывало.
Уля протянула за листовкой руку – проще взять, чем отказываться – и женщина вся сморщилась, увидев у нее на запястье фирменный ремешок.
- Прочти, и, может, ты захочешь отдать нам свой.
Уля приоткрыла рот от удивления, но говорить ничего не стала, а сделала вид, что с интересом читает. Ей до сих пор иногда хотелось полюбоваться на свой корпускул, как это – отдать? Да и денег сколько, второй раз уже не купишь. Но спорить с фанатиками – себе дороже. Сейчас просто пройдут мимо – и все.
Но их разнопестрая процессия почему-то остановилась.
Женщина, та же, что дала Уле листовку, сняла рюкзак и принялась что-то вытаскивать из большого накладного кармана, ее примеру последовали и другие, начав шарить в сумках и баулах.
У Люды с Улей натурально отпала челюсть – потому что чуть ли не каждый из этой чокнутой компании достал по корпускулу – а если приглядеться, там у некоторых оставались и еще по несколько – и побросали их в ближние урны.
- Прочитаете все – и сами захотите избавиться, - уверенно проговорила женщина, видно, идейный предводитель, и весь пикет зашагал дальше, снова принявшись нестройно скандировать свои лозунги.
- Во-о-от психи… - на одной ноте протянула черная.
- Стой тут, - проговорила Уля.
- Чего?
- Почитаем, - ответила она, и вправду раскрыв черно-белую, дешевой печати брошюрку, которую та женщина назвала листовкой.
Черная обалдела так, что больше не сказала ни слова, а только так и стояла рядом, периодически поддергивая Улю вверх, когда она, как тающее мороженое, проседала от усталости. Скамейка была совсем рядом, но ни одна не подумала о том, что куда удобнее было бы еще раз передохнуть.
Через пару минут Уля оторвалась от листков, кое-как собранных на скрепку-скобку. По правде говоря, она ничего толком там не поняла, кроме того, что «атомное время», видать, сильно напугало эту компашку. Удостоверившись, что демонстранты уже давно скрылись в центре парка, она потянула черную к мусорке. Быстро прикарманив пару осиротевших механизмов, она дернулась идти дальше. А вот Люда, сообразив, что к чему, решила обшарить и другие урны.
- Пойдем, - потверже сказала Уля, - у меня нога уже совсем. Нам бы хоть до выхода дотянуть, там такси.
Хоть она и старалась говорить по-деловому, в голосе слышались слезы.

***
На площадке перед лестницей снова хрустело под ногами. Это сколько ж надо лампочек, подумала Уля, еще и из соседних подъездов бьют тут, что ли. Или бутылки? Нет, стекло тоньше, крошево мельче. Лампочки.
Ну, у нее хоть колес нет, а костыли да ботинки не пробьешь. Хотелось быстро взбежать по лестнице, преодолевая хмурый подъезд, как шлюз, и в полминуты оказаться в квартире. Но ступеньки приходилось преодолевать каждую по очереди, балансируя на одной ноге. Уля прикрыла глаза и притворилась, что времени, что уйдет на подъем, просто не существует, и приоткрывала веки щелочками только на поворотах.
Лифт будто где-то застрял – и точно, сверху донесся чей-то голос: «Держи, мы сейчас!».
Блаженство от парка слетало, как луковая шелуха. Долго ей все равно так не простоять – значит, решать надо сейчас.
- Пойдем пешком? Там у них, похоже, надолго, - сказала она черной, потому что дверцы допотопного лифта и не собирались хлопать, закрываясь. Люда, как ни странно, молча согласилась, а ведь глупость же. Хотя ничего странного в ее молчании, если подумать, и не было.
Через два марша Уля начала уже жалеть, что не дождалась серой кабинки внизу. Понятно, деваться было некуда, но…
Мысли прервались, будто канал переключили. Даже не нужно было смотреть на людей – казалось, все вокруг заняли темные пятна, растекающиеся, как чернила на промокашке. Говорят, черный – это соединение всех цветов, смесь всего, что есть в мире. Если так, то этот черный был концом всего.
Уля тревожно оглядела лестничную клетку, моргая и пытаясь прогнать зловещие пятна.
Им навстречу, к лифту, но уже на третьем этаже, трое в синих куртках – видать, скорая, запоздало сообразила Уля – тащили носилки с чем-то громоздким. Как же они в лифт-то? А вообще, видеть ей все это незачем. Ничего не даст.
Она стояла, опустив голову и глядя на засветившееся окошко смс, пропуская короткую деловито-печальную процессию мимо, когда услышала шепот:
- Что теперь-то не смотришь? Смотри.
Осторожно, боком, подняла взгляд на черную, это ее липкий голос. Та не отрываясь смотрела в сторону куля на носилках.

- Что тебе? – буркнула Уля, грубо и как будто не понимая. Ветер из парка еще шумел в волосах… звучали звонкие и всегда такие вдруг голоса детей и тишина того парня… нет, ни о чем таком сейчас не хотелось. Нет, точно не сегодня, не в этот день!
- Ты ж вечно смотришь на людей, - тем же шепотом уронила черная.
- Фигня какая.
- Ничо не фигня. Я не слепая.
Черная была с ней в парке, и не просто так, а каждую минуту была. А Уле казалось, та просто отсиживает свое время. Пережидает. Значит, черная – Люда – все видела. Замечала и впитывала в себя.
Зря все-таки Уля не пригляделась к ней еще в парке – теперь-то, наверное, какой-то другой цвет… Повернувшись к Люде, она буквально напоролась на взгляд, мазучим углем легший на нее.
- А тут что, тебе неинтересно? – продолжила та, и Уля вздрогнула. Ведь вправду, она подумала что-то похожее, - Это тоже люди.
- Она не человек. И давно уже.
Здесь слишком морозило, так что Уля поспешила за помощью к памяти. Как эта соседка – бог знает, как зовут всех этих бабулек - всегда ползла, уставившись в одну точку, не отвечая ни на приветствия, ни на какие там вежливые еще обращения. Обращалась, правда, в основном Александра Ивановна, не сама Уля. И все равно, какая разница? Старуха эта никогда не смотрела по сторонам, только что-то пожевывала себе. Разве это жизнь? Нет, она, выходит, умерла давным-давно. Кто знает, сколько лет назад.
Лифт щелкнул, открываясь. Повернув носилки стоймя, полбригады втиснулось в кабину, а еще один, чуть постарше и погрузнее, потопал вниз пешком.
Мимоходом Уля подумала – интересно, кто из них кто? Врачи и водитель? Или наоборот?
Подъездная дверь запиликала, во дворе раздался чей-то дурнотный крик.

6.
Зайдя в ванную, Уля быстрым движением задрала майку и прижала ее подбородком. Когда-нибудь нужно уже это сделать. Может быть, сегодня и тяжелей, чем в любой другой день, а может, легче.
Но сразу тянуть туда руку она не стала, а положила ладони на живот, на впадину между бедренными косточками. Прикосновение теплых пальцев было живым. Вот чего ей хотелось, подумала Уля, просто почувствовать себя саму. После того, на лестнице, просто нужно было удостовериться, что жизнь никуда не собирается из нее утекать.
Теперь, наконец, можно было приступить к исследованию.
Помучившись с минуту, она поняла, что майку придется снять. Теперь, если закинуть руку за голову и повернуться к зеркалу полубоком, все можно увидеть. Долго так не простоишь, но и не нужно.
То, что последние два месяца на ощупь казалось ей огромным выростом, иногда натиралось об одежду и вообще постоянно о себе напоминало – не зудом или болью, а просто присутствием – оказалось чем-то вроде крупной бородавки. Только бородавки, вроде бы, так не выглядят. Лиловый, вытянутый в высоту бугорок окружала целая сеть сине-красных сосудов, и даже не сеть, а, скорее, паутина, лучи и концентрические круги – ровные и четкие, как на чертеже, так что их захотелось послюнить хорошенько – вдруг сотрутся.
С облегчением надевая футболку, Уля вдруг наткнулась рукой и взглядом на еще один такой бугор, шире и площе. Как комариный укус, только раз в десять побольше. На ней и раньше все время что-то росло, и врачи даже пытались повесить на все это грубо звучащие ярлыки. Но там были мелочи, да и вообще понятно было, что другое.
Детство было давно, и теперь она едва вспомнила обо всем этом, то ли своя память, то ли рассказанная, все двоилось.
Кирпичом по голове ошарашившее этой весной обострение пришло, вроде без всего этого, и – нате вам. А теперь еще и что-то другое.
Опершись бедром на ванну и подкинув перевязанную лодыжку повыше назад, она пыталась размышлять. Эти выглядели совсем иначе, не спутаешь. Премного благодарен за подсказку, ага. Бесполезную, потому что – на что они похожи, все равно не поймешь. В этих буграх будто что-то тикало, как бомба, но Уля делано спокойно опустила майку, щелкнула замком и вышла из ванной.
В комнате она опустилась в кресло и втащила «раненую» ногу на подлокотник. И мысли, и руки хотелось чем-то занять, но пока она только с дикой скоростью заплетала в короткие косички-обрубки крученую бахрому советского покрывала.
Все телесное, теперешнее хотелось снова забыть. Тело вообще существует только для того, чтобы мы могли чем-то заняться. Ходить на учебу, например, а потом – на работе.
Сами собой в голове всплыли пары, перемены, разные нелады с расписанием, беготня по всему городу, между зданиями института и библиотекой. Между преподами и деканатом. Только отвлекись – в мыслях сразу оживало прерванное студенчество.
Сколько всего умещалось тогда в один день! Попробуй расскажи кому – дольше выйдет. Досидеть теорию, поболтать с Женькой, больше об ее Славке, успеть занять нормально очередь в столовке, заучивая при этом пункты к зачету, там опоздать на расстегаи и взять обыкновенную шаньгу, развернуться с подносом и понять, что все места заняты. Доедая шаньгу стоя вместе с Танькой, узнать историю ее нового жакета, высмотренного в коллекции де ла Рента и за две ночи смастеренного с помощью маминой мини-машинки из телемагазина. Да нет, это-то все ерунда, вот космос! Там просто открывался космос, вот и все.
В глазах у Ули снова защипало. Штука вовсе не в том, что институт умудрился провалить аккредитацию – просто провалилась она сама. Сто раз себя предупреждала – не ныряй туда. Ну а как, если оно прямо вот здесь, рядом, едва-едва загороженное сегодняшним днем?
Нет, надо за что-то взяться. Что там люди делают, когда у них отпуск? Может, скачать фильмов и посмотреть их разом? Начать вязать? Уля вспомнила, в каких кофточках к ней приходила Алина Егоровна. Вечно какая-то серая, смотрела, будто на такое же пустое место, как она сама. Как было ее стерпеть? Мама просто не успела разглядеть ее, вот и все, иначе б не согласилась.
Ну, а как еще? С соседками договариваться, с друзьями? Нет, перед ребятами она бы ни за что… нет. Да и мамины знакомые – нет.
С чужим человеком легче. Позорься, сколько влезет, все равно он потом уйдет. Уля все-таки вздрогнула, вспомнив, чего уже только не видела Люда. И один раз грохнуться хватило бы.
А та молчала.
Но как молчала? Пойди пойми. Только смотрела, но как-то… ровно. Не морщилась. А Улю и саму-то перекашивало при взгляде в зеркало. И лучше, что девчонки ее не видят. Да и не только девчонки…
Нет, все-таки хорошо, что с Яриком все давно затухло. Теперь хотя бы не приходится от него прятаться.
Уля мрачно хмыкнула. Сказал бы ей кто тогда, под новый год, что она еще будет этому радоваться. А в те дни горечь и обида перетягивали ее душу вместо каната.
Но теперь подумалось о другом – хорошо, что все было тогда, а не сейчас. Что они могли встретиться на универском «Празднике рюкзака», когда Уля, завив для репетиции длинные рыжие волосы, пыталась изобразить дриаду, а незнакомый ей тогда Ярик, через узкий проход от нее, на соседних красных креслах актового втолковывал брату-первокурснику, как комичнее разводить на сцене туристический костер из конспектов.
Они еще раз увидели друг друга на ступеньках крутого крыльца, и не вскользь, а значимо оглянулись один на другого.
На следующей репетиции Ярик подошел сам.
- Привет, - и быстро добавил: - помочь тебе с твоей дриадой?
- А… привет, а ты про них что-то такое знаешь?
- Да вообще-то нет, - пожал плечами парень. – Подумал, просто, со стороны и все такое…
- Ага, - перебила его Уля-без-костыля.
Теперь приятно и смешно было вспомнить, как она боялась случайно отшить его – просто от собственной нелепости. Это тоже было хорошо.
- Ну, и вот, - тогдашний Ярослав, видимо, тоже вдруг растерял всю уверенность. – Она у тебя кто?
- Ну, дриада, - растерянно засмеялась Уля, - а что, не похоже?
- Да нет, - отмахнулся Ярослав, - я не о том. Костюм ничего. А чем она по сюжету там занята?
- Ну… - Уля потерла веснушки и, сбиваясь, принялась излагать все то, что они напридумывали с курсом сообща.
- Ну вы и навертели, - засмеялся он, - точно нас обыграете.
На «Празднике рюкзака» одна из групп всегда объявлялась победителями, но ясно, что затевалась круговерть вовсе не для того. И, хотя походами-то они редко когда занимались, всем тур-менеджерам очень нравился смешной междусобойчик.
Потом они сталкивались в коридорах, а на самом празднике оказались совсем рядом в финале, на награждении. И вот тогда, под всеобщий радостный бедлам, Ярик пригласил ее в кафешку. Уля до сих пор не знала, было ли это случайностью.
Ну, а вот встреться они сейчас? С этим костылем даже никаких прогулок, все будто втроем было б.
Нет, хорошо, что все было тогда. Хорошо, что все уже закончилось. Уля нахмурилась и оглянулась, вслушиваясь, в коридор.
Только теперь она заметила, что в квартире было как-то слишком уж тихо. Вряд ли Люда просто-напросто выбрала себе книгу из шкафа и сидит с ней. Даже не обойдя комнат, Уля поняла, что черная снова куда-то исчезла. В квартире было пусто. Уля осталась одна.

7.
Можно было уже не красться мышью, но ноги сами идут тихо. Так, топнем – звук разлетается по очередному проходному двору. Теперь хорошо, заметно.
Все получилось, за это можно даже потерпеть уродство хозяйственной сумки. Побоялась она пакетами шуршать, дура. Фиг с ней, согласилась, сделала – и на том спасибо. И вали.
Дороговато, правда, взяла, ну, на то она и Вагон-Ресторан. Могла вообще сказать – ты, мол, Люда-Страхолюда, мордой не вышла, чтоб с тобой дела иметь. Ну, сколько можно было ходить в одной майке, не третий же день!
Вагон полезла через окно. С крыши.
- Мне так привычнее.
Вот так и сказала вчера – ну, то есть, написала на корпускул. Последнее сообщение сюда, наверное. Потом, надо будет сделать ногти поострее. Чтоб Дракула отдыхал, а то даже мама не поверит. Хотя уж она-то, кажись, чему хочешь поверит. Верит, что класс дружный. Что на курсы хожу. Что в следующем году поступлю.
Мда.
Пусть мамулечка и дальше думает, что все у нее под контролем.
А сейчас Вагон-Ресторан так посмотрела… Тянет сумку мне, и сама вроде смотрит, и еще умудряется бычок в другую сторону сплюнуть. Сумку из ее рук мне даже трогать не хочется, вот и стою.
- Н-ну, держи, что ли, - тянет, - А то могу и обратно чего подбросить. За двойную таксу.
Издевается. Только меня это уже не задевает, подумаешь.
- Сиги есть?
У нее-то бы не спрашивать, но курить хочется по-страшному. В сумке точно нет – дома не держу. Мои просто голову снесут разговорами, если найдут. Наверное, месяц будут трындеть, не прекращая. Говорить они как раз могут – ровно в тот час, когда дома и не спят, когда смс-сят с работы и звонят в обеденный перерыв, с вопросами для пятиклашки. И все равно их много, они везде.
Вагон вытаскивает собственную пачку и выдает аж целых две сигаретки. У такой щедрости явно есть цена, просто она пока не озвучена.
Ладно, больше мне тут с ней стоять нечего.
Главное, корпускул прямо сейчас не забрала. Спросила бы – пришлось бы отдать. А она почему-то согласилась, что через неделю. Да и то, не сказать, что продешевила, барыга, блин. Проще было это шмотье заново купить, были б деньги.
Денег не достать. Если родителям даже через кого-то – найдут же. А больше кто? Ладно, плевать, дело сделано. И с корпускулом потом разберемся. Главное, успеть ко всему присмотреться тут… еще бы спросить… может, рассказала бы? Не-а. Так обойдусь. Найду способ.
Наконец, подъезд. Захожу, как домой. Надо же, ничего уже не осталось, ни машин, ни людей лишних, и не подумаешь, что было что-то. Даже стекло куда сховали. Чисто, как в склепе. Тэкс, поглядим. Дверь – залеплена бумажкой. Это всем так делают, или…?
Пишут-то как мелко, для гномов… Не разберешь.
- Ты что это тут отираешься, а-а?
Черт! Ну почему я их всегда всех слушаю? Какого … сразу отскочила от двери? Ничего такого не делала.
- … А ну, кыш!
И откуда берутся, а? Авоськой на меня еще трясет, сама пошла! Подальше. Вот так вот, и нечего.
- А ты из какой-то квартиры? – это она уже из-за простенка выдает, нос только высунула.
- А ни из какой! – отвечаю. А что, мне врать мама не велела.
Может, не зря рыжая считает их уже мертвыми?
Я бы и ушла. Но только дурак свалит, когда от жизни такой подарочек – вон, на первой ступеньке, почти у двери. Кто обронил – его проблемы, а мне будет в самый раз!

8.
Идешь, и кругом натыкаешься на одни только стены. Но люди запирают путь на небо. К птицам. Только там можно дышать. Среди нагретого за день или стылого металла. Все равно он обжигает, не жаром, так холодом. И дает импульс. Ты отрываешь горящие пальцы – вот она, сила. Сила всегда в боли.
Ты можешь двигаться, только когда иначе нельзя.
Ты можешь идти вперед, только если за спиной при каждом шаге вырастает стена. То, чего тебе хочется, будет жечь руки пустотой, но всегда будет за еще одной стеной. Всегда. Но – шаг, еще шаг. Отдираешь ноги от земли, и кожа остается земле. Плоть – грязи.

9.
Может, это и есть то самое, что люди в больнице брезгливо, опасливо прятали под одеждой? Что теперь предстоит прятать ей – да и не только это.
Уля вскочила, тело требовало движения, но померить комнату лихорадочными шагами она не смогла, тут же припав на больную лодыжку – и со всей силы вдарив по креслу кулаком. Даже не скрипнуло, а лучше б развалилось на части.
Тоже мне, наблюдатель! Самый настоящий фрик. Даже еще хуже. У тех дырки в бровях и пупках, а у тебя – в душе. У тех волосы адских кислотных цветов, а у тебя теперь – весь мир.
Губы напряглись, глаза почти зажмурились. Ты просто жалкая. Жалкая хромоножка. Пойти тебе не к кому, и единственный человек, что согласился помочь – такой же фрик. Смеешься, да? Сама знаешь, что ты – куда больший урод, чем она. Потому она на тебя так смотрит.
И Яр от тебя потому и ушел тогда. Просто видел глубже, чем ты сама.
Будто получив удар под дых, Уля открыла рот, но вдохнуть так и не смогла – рыдания пришли первыми.
Яр ничего такого не говорил. Но… теперь было понятно.
Просто тело подоспело за душой.
- Ульян, ты как, здесь?
Такой был его вопрос. Или: - Эй, я тут, а ты откуда сейчас?
Ну да, она всегда витала в мыслях. Потом он вообще перестал это говорить. Она как раз тогда увлеклась ролевыми в Интернете – и, ну, утащило ее. А может быть, все было не так. Может, она просто его достала своими странностями, и он увидел, наконец. Все-таки увидел в ней вот это, недочеловеческое. Она ведь и сама себя все время подтягивала – еще немного, буду человеком… вот и получилось. Ни то, ни се.
А тут еще эта гадость.
Почему именно у нее? Почему кто-нибудь другой не мог быть таким?
… Уля раскладывала блузки на кровати, будто чемодан паковать собиралась. Мама зашла, как раз когда она аккуратно выкладывала манжетки рубашек. Серая, бежевая, черно-белая в полоску, кофе с молоком, легко-золотистая… Подготовилась, кажись, на весь грядущий год.
- Что делаешь? – улыбнулась мама. – Прямо парад.
- Готовлюсь.
Тихо так сказала. В школе они ходили в чем попало, а тут уж она решила – то ли соответствовать, то ли в себе взращивать, но что-то такое.
Принципиально перестала подходить к компу, продала планшет, а корпускула тогда еще не было. Даже печатать и гуглить старалась в институте, в комп-классе или в читалке библиотеки.
Потому что боялась, что снова не сможет оторваться.
Потому что видела, как быстро Сеть может забрать чью-то жизнь.
И знала, что спастись может только другим безумным погружением – в жизнь настоящую.
Но и это не очень помогло.
Тогда, перед универом, она много думала о том, как стать одной из них – и так, чтобы никто не сомневался. Быть обычной окажется не скучно – в этом Уля тогда была почти уверена, и разве что-то шло не так?
Если не считать того, что найденная на первом курсе любовь обернулась чем-то вроде фантика от конфеты, само студенчество кончилось на половине, и теперь…
И скоро, наверное, ей уже никак не удастся слиться с потоком людей на остановках, в метро, в парках и в магазинах. И если бы только костыли! Их-то можно было бы и не заметить, а вот то, что внутри, обязательно прорвется наружу.
И главное – ну был бы с этого толк! Какой смысл, что она видела дурацкую радугу в людях, если невозможно понять, что вообще к чему?
Уля села прямее.
А вдруг это просто пока ничего не понятно?
А кто бы ее мог научить? Вряд ли в мире есть хоть один человек с такими же задвигами. А если и есть, как его найдешь? Нет, никого такого больше нет.
Кто-то за дверью вскрикнул.
Уля резко подняла голову, будто проснувшись. Блин, если уж задумаешься – то никого не вижу, никого не слышу. Что там опять? Голос, кажется, молодой…
Почему-то вот именно теперь Уле стало страшно. Даже тогда, когда мимо несли соседку, так не было. Уля замерла, не решаясь еще раз встать на заново наплывающую отеком лодыжку.
Она схватилась за корпускул. Звать на помощь глупо, хотелось просто успокоить нервы.
«Позвони вечером, ладно? Я в парке была…».
Вот так, и себе, и маме напомнила, какой сегодня день и о чем стоит думать. А не дрожать, сидя в одной майке, краснея от злости и слез – от ненужных воспоминаний в ущерб самым нужным.
И про грушевый торт она совсем забыла. Просто привыкла, что этим всегда занимается мама. А сегодня надо было самой.
Груши папа ел в любом виде, в каком мог найти – свежие, вареньем, даже сушеные, а на день рожденья – пирог или торт. И сам первым шутил, что у Александры, мол, Ивановны муж – объелся груш.
Вот именно, что сказал бы папа? Не трусь, кролёнок, и не такое бывало. В детстве эти слова казались будто не из своей жизни, но папин голос сам собой объяснял все.
Мама пока не отвечала – наверное, просто даже не слышала писка сообщения. Какой-то шорох, а потом железно зашевелилось в замке. Уля знала – бесполезно даже пытаться что-то делать, и просто потянулась к брюкам, брошенным прямо на кровать. Если что, хоть одетой быть.
Кто-то деловито вошел в квартиру и прошаркал на кухню. Уля нахмурилась. Что?
Потом этот кто-то по коридору, только секунду посомневавшись, пошел, шаркая и шлепая, прямо в спальню.
- Привет, - Уля уже сообразила, что к ней вернулась Люда, и со вздохом спросила, не ожидая ответа: - Где бывала?
Этот вопрос тоже был слишком похож на Ярика, он любил чуть переиначивать слова – не ломая их, но превращая в иные. Видимо, нельзя позвать одни воспоминания, чтобы за ним назойливым хвостом не пришли другие.
- Дома, - проговорила черная. При этом как-то непонятно ухмыльнулась. В руке, закинутой за плечо, она несла большую и страшную хозяйственную сумку. Все-таки странный у этой черной стиль.
- А-а, и как там? – дежурно спросила Уля, и тут же спохватилась, - Так ты ж для них вроде в поездке?
- Ага, - и, напряженно пожав губы, Люда добавила: - не заметили они меня.
Уля смутилась – хотя Людиного раздражения не услышала. Как это понять – не заметили? Родители, и не заметили? Еще понятно, если их дома не было. Бр-р-р, ничего не понятно.
Люда как раз разбирала свою ужасную сумку, и, хоть Уля старалась не подглядывать, обалдеть можно было от кучи кислотных шмоток – настолько ярких цветов, что даже и не сообразишь, как такую пестроту назвать.
- Выкинь там коробочки из второго ящика, - бросила она, - их можно будет наверх засунуть. – и выдавила с трудом: - Ты извини, сама не могу. А ящик займи.
И ведь вернулась, а вернее, не собиралась сваливать – просто смоталась туда-сюда. Или в доме у нее что-то все-таки произошло?
- Кстати, - решила спросить Уля, - а что там в подъезде такое, не знаешь? Вроде кричал кто-то.
Совсем не хотелось рассказывать про то, как она испугалась – как-то гадливо было представлять, какое выражение лица было бы у Люды, если б она осталась тут и видела все.
- А-а, - щека Люды как-то странно дернулась, и уже по забавному солнечному сиянию вокруг нее Уля догадалась, что это что-то вроде улыбки. Без него вполне можно было принять и за ухмылку, даже какую-то зловещую, - соседку твою напугала, что ли.
Люда почти засмеялась, и Уля тоже, но точно не над соседкой. Просто она угадала цвет! Тут же ей пришли на ум таблички, какие составляют к логическим загадкам – если записывать то, что знаешь (или хоть догадки, галочки, точки и крестики), постепенно и к остальным пустым клеткам можно будет что-то подобрать.
Пока Уля размышляла, черная снова куда-то убежала, как оказалось – на кухню, и вернулась с двумя кусками то ли сметанника, то ли чизкейка, по одному в каждой руке, и молча поделилась добычей с хозяйкой квартиры. Уля потянула носом запах, и у нее захватило дыхание.
- Откуда? – вырвалось у нее. Люда недоуменно на нее посмотрела, и Уля быстро добавила: - Про груши?
Потому что чизкейк ей достался именно грушевый, а себе черная оставила что-то розоватое – клубника-малина, наверное.
- Чего не так?
- Да не… наоборот, - Уля все никак не могла собрать слова, - у меня просто… папин день сегодня. А ты это – в честь чего?
- А, считай, праздник.
Люда как-то так повернула запястье свободной руки, что Уле прямо в глаза бросилось – на каждой руке у нее по корпускулу. Какой был у нее вчера? Один точно – не то пыльный, не то битый. Может, второй-то как раз и новый?
- Купила? – растерянно уточнила она, не зная, то ли поздравлять, то ли что. Те, что сперли из баков, они, вроде бы, сложили тут. Или нет?
- Считай, так, - в своей манере, в один слог выдала Люда.
Уля только пожала плечами и откусила от грушевого деликатеса. Начинка таяла дюшесной карамелью. Папа любил такое, чтоб сладость аж за язык хваталась.
- К этому надо чаю, а то еще слипнется, - улыбнулась она всего на секундочку, - только я не дойду.
- Пошли уж, - вздохнула черная, и, оставив пирог на комоде, протянула Уле липковатую ладонь.
- Слушай, а что делать-то будем? – проговорила Уля, уже сидя за кухонным столом и стараясь половчее пристроить пульсирующую болью ногу. На нее, кстати, тоже надо было бы обратить внимание.
Она теперь все время прислушивалась – что еще там, за дверью, будет? Наверное, потом привыкнется и пройдет, но пока мысли, как муха на липкой ленте, жужжали именно в той стороне.
- С чем это? – выставив ногу на стул, а на стол опершись грудью, Люда смаковала чай, доедая чизкейк по многу за раз.
- Ну как это? – искренне удивилась Уля, подавшись чуть назад от горячей кружки, - Чего только не творится! Чего от тебя сегодня соседка-то шарахнулась? И которая?
- Тонкая, серая. Очень вдруг я появилась. Да нервная она.
- Вот в том и дело, - кивнула Уля.
А вообще-то разговор продолжать расхотелось. Все равно она и сама еще не знала, что делать. Просто что-то такое чувствовала – какое-то движение в себе.

10.
Уля твердой рукой выложила деньги за такси на тумбочку в прихожей и, закусив губу, занялась обувью – даже мягкий мамин мокасин, на размер больше, никак не хотел налезать на больную ногу. Деваться некуда – справилась. Только лодыжка разболелась – хоть скорую вызывай.
- И зачем?
Уля улыбнулась – летний вечер как раз то время, когда в уличной кофейне, подсвеченной неоном, можно было застать, а то и застукать тьму-тьмущую влюбленных парочек.
- Мне нужно, - коротко ответила она. Кажется, Людин комковатый стиль общения был заразен.
- А мне? – хмыкнула та, но спорить дальше не стала.
Уля тоже ничего не ответила – слишком занята была закружившей ее мыслью. Это она и почувствовала – снова водоворот, движение! Еще бы нога не мешалась…
Как ведут себя ученые, если им что-то непонятно? Выводят закономерности и ставят опыт за опытом, пока эта самая табличка с данными не заполнится. Ну, или хоть пока можно будет вписать треть, половину или три четверти.
За дело.
Какое у нас самое очевидное состояние? Конечно, когда башню сносит от любви.
Поэтому, сообразив, что уже вечер, она и решила отправиться в кафе.
- Так что тут? Смотреть опять? – почти уже зло переспросила Люда.
- Подожди, - отмахнулась Уля. – Ща расскажу. Пять сек.
Но когда принесли два скромных американо, она уже поняла, что ошиблась и зря потратила деньги, такими темпами их хватит еще от силы на три дня. Промахнулась не с принципом – все столики заняты, а вернее, каждый наполовину пустовал, потому что сидели все по двое, и даже было почти тихо, так что слышались долетавшие словечки. Ошиблась только с самим местом – неон более или менее срабатывал как фильтр или завеса от молодых и старых алкашей, но зато мешал ей хоть что-нибудь увидеть.
Как понять, сияют они синим или розовым от лампочек или сами по себе? Нет, не то. Мелькание цветов и утомляло, и убаюкивало. Будто в поезде.
Может, поэтому, обняв чашку уже – так быстро! – трясущимися от усталости пальцами, Уля начала рассказывать.
- Слушай. Хочешь, да?
Люда как-то неопределенно мотнула головой – похоже на кивок.
- Тут такая штука. Я цвета вижу.
Люда успела хмыкнуть, пока Уля сообразила добавить:
- Не, не как все. В людях.
- А-а.
И усмехнулась. Ну понятно – тоже не дальтоник.
- Так у меня тут мысль. Ой, я же еще не сказала. Эти цвета – это, выходит, чувства. Ну там, может, человек злится или, наоборот, радуется.
- И каким он цветом злится? – заинтересовалась Люда.
- Да этого я еще пока не знаю…
- А-а-а.
Типа – а тогда о чем и говорить-то.
- Но как раз выяснить собираюсь! – поджав губы, договорила Уля, - ну, то есть, собиралась. Но тут неудобно…
- А вон сосед. Твой.
Люда, кажется, совсем не слушала. Уля раздраженно посмотрела, куда махнула эта черная – и тут же отвернулась. Вот зачем они вообще сюда приехали?
Через два столика от них сидел тот самый вежливо-тихий сосед, который тогда помог ей, и теперь от него хоть всю жизнь прячься. Они тогда еще толком не познакомились с Людой – а кажется, уже месяц она за ней шатается.
Сосед задумчиво смотрел куда-то вдаль, на всех остальных стульях было пусто, а вот на столе стоял чайник чаю со свечкой, две чашки и средних размеров пицца. Так что его девушка, наверное, просто убежала попудрить носик. Даже интересно, девушка у него такая же тихо-ботанистая?
А вообще-то все равно.
- Слушай, здесь не получается ничего, неон мешает, - скороговоркой протараторила она, - Может, тогда уж домой?
Надо успеть, пока он сам их не заметит. Схватив костыль, она поднялась и стала ждать на одной ноге, пока черная подхватит ее с другого локтя, так выходило ловчее всего. Чем она только думала? Скоро уже и здоровая нога не выдержит всех этих вылазок, не говоря про опухшую, которая туфлю чуть не наизнанку выворачивала.
На улице Уля поняла, что нужно было сначала вызывать такси – стоять и ждать стало совсем невмоготу. Как теперь? Она дерганым взглядом всматривалась в ветреную, сумеречную и поэтому будто чем-то лихорадочно пестрящую темноту.
- Вам помочь? Подвезти?
Видимо, взгляд у нее был очень уж ищущий. Уле самой всегда стыдно было от такого. Место, где можно бы отдохнуть, она искала со страстью и отчаянием жаждущего в пустыне.
- Да! – выпалила с маху Уля, и только потом подняла глаза.
Перед ними, держа полупрозрачный пакет-майку, от которого нещадно несло свежей пиццей, стоял худой сосед с третьего.
Уля вцепилась в Люду, будто собиралась упасть в обморок несколько раз подряд.


11.
Ты держишь ее в руках, тонкую и почти острую. Ты сам – твоя собственная боль. Ты сам – дорога вперед или возвращение к прошлому. Ты и не выбирал, прошлое пришло само. Это не ты держишь его сейчас в руках, так сжимая, что оно почти прокалывает кожу – это оно держит тебя. Не отпускает. И не рвись. Это клетка с хитрым замком.
Ты помнишь их лица. И не последнее первым, а скорее уж самое первое. Или нет? Ты хорошо помнишь, как она подняла руку… как замах… она была готова сделать все, чтобы ты исчез. И вот поэтому ты прихлопнул ее, как бабочку, и насадил на булавку. Красивая попалась. С чернильным камушком. Достойный экземпляр.
А потом только исчезнуть – как тень на свету. И больше никогда, никогда. Никогда не позволить себе оставлять следы.

12.
Типа, она не оправдывает моих ожиданий. Я не затем за ней пошла, чтоб шляться по паркам и кафе. Да и вообще она не та, она с ногами, и о помощи особо не заикается. Не знаю, чего меня к пней прилепило.
Каждый день смотрю на нее, и прямо завыть хочется, я-то все хожу на двоих, да на двоих. Но для преображений надо бежать домой.
Хотя… Бинты можно и в аптеке купить, пока еще бабло осталось. Чем мои, уже растянутые. Вообще почаще менять бы. Ну, не говорить же мне было Вагону-Ресторану: захвати мне эластичные бинты. Потому что по самую макушку хватило жужжания. Хотя они уже год, как молчат.
И пусть.
Я и привыкла. А в первые дни позорилась – здоровалась с ними, как в класс зайду.
- Ж-ж-ж-ж-ж!
-З-з-з-з-з…
На разные тона. А смотрят в сторону.
И монотонно так, как чертова трансформаторная будка. Хоть бы уж песенку какую – хотя нет, спасибочки, знаю я их песни. И вообще, ничего мне от них не нужно.
Так вот, раз уж заткнули свой осиный рой, надо быть идиоткой, чтобы снова его разбудить. Разворошить, или как там правильно.
Что уж было б, если б узнали, что я… не совсем человек…
… что не могу спокойно жить в своем теле, что я иногда до мерзкого зуда ненавижу свои ноги. Вернее, больше одну. Что мне иногда так хочется думать, что ее и вправду нет. Вот чего никто – почти – обо мне не знает. Даже сейчас, пока об этом думаю, челюсти сжимаются, я закусываю губу.
Что, может, потому и терплю этот мрачный старушечий город – здесь я не одна такая. Есть еще, кто с восхищением приглядывается к тем, у кого этой ноги нет, или хотя бы этот…
- Чертов костыль.
Не удерживаюсь, хмыкаю. Это рыжая, забирается в машину. Старая «шестерка» - точно не самая удобная штука, ну, видно, все, на что хватило денег у худого, как монопод, соседа.
- Говоришь, цвета, - переспрашиваю, когда уже все устроились. – Вообще…
- Потом! – шипит она сквозь зубы. – Дома!
Приглядываюсь – она тоже нервничает. Голову опустила совсем, может, больше спать хочет, чем думает о чем-то? Такая в ней… вроде бы и не беспомощность, но – что-то такое, против чего невозможно устоять. Удивляюсь, как за ней парни не бегают, почему? Вот вроде и не нужна она мне уже, а все равно.
Нет, точно не спит – вон, губы поджала, чуть-чуть головой покачивает, на волосах от этого дергается сережка от березы. Рыжий с березововым – даже красиво. Наверное, Ульяна сейчас поражается моей тупости, как и все вокруг.
Ну ясно, говорить про все это она вообще не хотела бы. Почему тогда сказала? Снова смотрю на нее, но она, потянув за резинку, всю из зеленых шнурочков, окончательно завесилась волосами.
Едем в тишине. Больше я у нее ничего спрашивать не буду.
- Гуляли, девочки? – вдруг выдавливает из себя хозяин машины.
И что ему нужно? Дядька, вроде, взрослый, лет уже, может, и под тридцать. Ему не понять. Ох уж эти все разговоры взрослые.
- А? – будто просыпается Уля. – Да, лето ведь. Такая погода.
Говорить ей явно не хотелось. А я бы вообще отбирючилась от него.
- А я вот девушку ждал.
- Не пришла? – рыжая глянула на пакет с пиццей, потом – на свободное переднее сиденье. Будто так не понятно.
- Не пришла. Еще.
- Ой, - вдруг подскочила Уля, - Так, может, позвонить надо было? Вдруг чего случилось?
- Да нет… - замялся сосед. – В общем – не важно.
Теперь замолчал он, а мы ничего уже не добавляли. Ну, то есть, Уля.
Наконец, подпыхтели к дому, нашему общему. Ну, то есть, Ули. Еще немножко, я вообще забуду, что есть мой дом – хотя моя жизнь тут и там не особо отличается. Живу просто сама по себе, мимо всех.
Аж кололо расспросить рыжую. У нее отыскался свой секрет. Может, даже и не один. Может, все мы – шкафчики с кучей секретов. Кто какой первым откроет.
Вот закроем дверь – может, сядем опять за этот чай, от которого все с ума сходят. И заговорим.
- Ай!
Во дворе-колодце это «ай» громко бахнуло – и то, как она, на чем-то поскользнувшись, треснулась об асфальт. Худой сосед тут же подхватил ее сначала за плечи, а потом, когда понял, что день весит уж слишком много, и на руки. Жаль, я не могу быть такой полезной, если только дверь открыть.
- Не надо, - прошептала Уля еле слышно, когда он с ней на руках перешагивал через подъездный порог. Странная она – засвекловела, чуть не плачет. Неужели так сильно больно? Нет, ей просто стыдно. Вот и дурочка. А я бы… нет, не чтоб носили, а чтоб как она.
- Не переживайте, - тяжело дыша, проговорил сосед. Уж лучше б молчал, видно по обоим. – Сейчас быстро доедем. А вам лучше… ну, что там… компресс сделать.
Советчик, блин.
- Разберемся, - ну, прямо вынудил меня заговорить.
А дошел бы он, если б надо было пешком? У ранешных рыцарей лифтов в помощь не было.
У двери Уля закопошилась, вставая – оно и правильно, нечего в квартиру всяких пускать. Пока она выпроваживала соседа, я забрала у нее ключи, открыла дверь, зажгла свет.
- Скоро у тебя мать приедет?
- Через неделю.
Чуть не сказала – хорошо! Рыжая посмотрела так, будто это услышала. А потом четрыхнулась:
- Блин, надо ж было ей позвонить!
- Вы ж сегодня уже разговаривали, - сказала и тут же замолчала, занялась этим чаем. Может, им не хватило? Мне раз в три дня – вполне хватает, а лучше бы и не лезли.
- Теперь уже поздно… - почти обреченно добавила Уля, - Напридумывает там себе, что со мной что-нибудь не так.
- Так что там? – я не стала добавлять – мол, то, про цвета. И так поймет. Можно было, конечно, подождать, пока сама, но мне как-то не терпелось.
- Да-а-а… Я же начала тебе рассказывать…
И замолчала. Я подтолкнула ее взглядом – кажется, рыжая смутилась.
- Да. Я сама еще почти ничего не знаю. Так что, наверное, рассказывать нечего.
Она откидывается спиной-крюком на стенку, носом опять уткнулась в чашку. Не будет говорить.
Я же тоже молчала. Спросит – не скажу.
Уля оглядывается на дверь – опять там что-то гудят. Щас пойду, всех раскидаю нафиг. Им бы только трындеть, поговорить из-за них невозможно.
Тянусь к ключам – и вздрагиваю от звонка в нашу же дверь.
- Кто там? – прямо из кухни подает слабый голос рыжая. Передаю это в замочную скважину.
- Откройте, полиция.
Шарахаюсь. Почему при этих словах хочется бежать хоть в ад?
- Откройте!
Наконец, делаю щелку, мужик в синей форменной рубашке резко дергает дверь шире. Какой-то слегка обалдевший, шагает через порог пивным животом вперед. Тоже окидывает меня взглядом.
- Взрослые в доме есть?
- А… ага, - киваю на Улю. – Только вы лучше сами подойдите.
Мент морщится, глядя на рыжую.
- Точно больше никого? Так, ну ладно, - вздыхает, - работаем. Сами-то тут прописаны? А то-о…
- Я – да, - рубит Ульяна, - и совершеннолетняя. А в чем дело? Что-то случилось?
Со взрослой курьей тревожностью переспрашивает, но я-то и так не смогла бы. Стою, пялюсь на них обоих.
- Да.
Российские копы, однако, немногословны.
– Слышали-видели сегодня что-нибудь? Ну, необычное. Громкое или какое.
Тянет из сумки-папки листок, тот по дороге мнется.
- Пф, так у нас тут уже неделю что-нибудь да. Вам, вроде, звонили.
Встать даже не попыталась, только чуть повернулась, а всегда старается. Видать, нога плоха совсем, вон, синяя, наплывает на повязку. Тот опять скукожился, брезгливо так, но молча. Молчание – новый способ выпытывания информации.
- А сегодня? – сам, видимо, своих методов не выдержал.
- А сегодня кто-то умер. Но это вы, наверное, лучше меня знаете.
- То есть, все-таки ничего не слышали?
- Меня дома не было. А что?
Рыжую, кажется, начало пробирать – я-то уже давно всем мозгом занемела.
- А то, - как-то даже обиженно заметил полицейский товарищ. – Мы убийство расследуем. Ладно, распишитесь так: с моих слов записано верно, такая-то. Как там ваша фамилия?

13.
- Ну вот, примерно об этом всем я и говорила, - поежившись, заявила Уля.
- Про… что ее убили? – черная посмотрела большими глазами, и рыжая снова принялась переводить все в более удобоваримые слова.
- Нет, ну ты чо, - она ведь даже у милиционера переспросила, хотя и так ясно, не шутки. - Что надо что-то делать. Что все не просто так. То есть, еще не говорила. Хотела сказать.
Хотя, наверное, вообще молчала бы, если б не сболтнула лишнего еще в кафе.
- Думаешь… - кивнула черная.
- … ничего я пока не думаю.
Люда на такое поджала губы, а у Ули в мозгу все стучало: надо что-то делать. Это твой шанс выбиться из уродов в звезды. Все звезды вырастали из уродов, фриков. И кто бы потом назвал их так?
Не дождавшись ответа, Люда ушла куда-то в другую комнату. Ходит и приглядывается, подумалось Уле. А чего чморит за то, что наблюдаю, ведь сама, как ни обернешься, все смотрит и смотрит.
Изумрудным своим взглядом. Вот, кстати, что это? Какое чувство, какая мысль?
Если так подумать, могут быть ведь и другие оттенки. Мятный там, камышовый. Пока она их не видела. А если браться… надо придумать, где застать. Нога еще – долго ждать, пока заживет.
Проверив деньги в сумке через плечо, с которой так и села за кухонный стол, Уля отделила половину. С простым бинтом далеко не уйдешь, а ходить придется. По Интернету цвета не скачаешь. Только своими глазами.
Яр бы сказал – до других-то тебе чего? Собой занимайся. Ну, а что еще можно сделать с собой?
Вот сейчас все разведать – ну а потом сидеть и думать, как старушка мисс Марпл. Раз она уже такая развалина.
- Люда! – выдавила она. Потом добавила другим, властным голосом, - Люд! Иди сюда уже!
Просить сложно – и до сих пор неизвестно, как правильно.
Черная молча появилась в проеме кухонной двери, будто так тут и стояла, только одна рука за спиной. Чего-то прячет – Уле было удивительно все равно, что. Стащить у них все равно было нечего.
- Мне в аптеку надо. Ну, то есть, тебе. Так, лучше записать, тащи бумагу. У меня на столе любую тетрадь, теперь их все равно...
Отчего-то просветлев лицом – такой радостной Уля ее вообще еще не видела, черная кивнула и в секунду смоталась за тетрадкой.
- Так, лангету купишь… видела такие? – черная на эти слова как-то очень уж знающе кивнула, - как их там различают, не знаю. Тридцать шестой у меня, если что, вот тут помечу. Ну и – ибупрофену какого-нибудь, заживлять надо. Мало мне своей хромоты, блин.
Это уже совсем себе, вполголоса.
Уля опять некстати потерла ладонью нарождающиеся углы на боку. И тут же оторвала руку, выдрала криво исписанный листок и сунула его Люде.
- Давай, иди.
Может, она сама догадается поторопиться. Просто так ведь не просят.
Вернулась Люда через полтора часа, когда Уля уже и сама поняла – не выгорит, на улице ночь. Запыхавшаяся и счастливая, она все-таки держала в руках какой-то небольшой пакет, и сразу шмыгнула в комнату. Уля все так же сидела на кухне, даже рукой не шевельнув. Двигаться, конечно, все-таки придется, хотя бы для того, чтоб снять бинт, который, кажется, сам скоро лопнет под давлением распухающей плоти.
Когда она в следующий раз взглянула на корпускул, время шло к полуночи. Опершись всей ладонью на стол, подогнула больную ногу, но ее прямо-таки качнуло от усталости. Странно, было дело, ложилась и позже. Избыток свежего воздуха? Или мыслей?
- Люу-у-уд!
- Ой! – раздался ее голос, неожиданно живой и взволнованный. – Не могу! Жди!
- Блин! Сколько? – Уля, которой пришлось снова осторожно опускаться на табуретку, занервничала. Что это значит, не могу? Долго, что ли, подойти?
- Ну… полчаса. Не ходи сама.
Заботливая, ага.
Наверное, можно было подождать, недолго ведь. Водички попить – чай кончился, а вот графин как раз под рукой. Но в действие вступила какая-то внутренняя пружина – нельзя тут больше сидеть. Все уже передумала, хватит.
Полубоком, обеими руками держась за стенку и особенно хватаясь за углы, Уля на одной ноге принялась прыгать из кухни по коридору в свою спальню. Пока добралась, даже спина взмокла, и она уже совсем не глядя плюхнулась на мягкую скамейку, на манер музейных, которая заменяла ей здесь и прикроватную тумбочку, и кресло. Только отдышавшись, поняла, что села на что-то круглое – и вытащила рулончик эластичного бинта.
- О, тоже вариант, спасибо, - еле выговорила она. От той взрослой, которая разговаривала с милиционером, совсем ничего не осталось – сейчас ей хотелось, чтобы кто-то ее, как малыша, переодел, поцеловал в лобик и уложил поспать. – А что не сказала сразу? Я бы…
Уля подняла глаза – и оторопела.
Согнув ногу, черная, которую сейчас вообще никак называть не хотелось, усердно бинтовала колено, вместе с загнутой, засунутой под себя голенью. Рядом, приставленный к кровати, стоял парный костыль – почти новенький, Уля им редко пользовалась.
Черная сделалась какой-то страшной лицом, куда-то рванулась, не рассчитав согнутой ноги, успела зацепиться рукой за кровать, ногтями второй вгрызлась в намотанный в несколько слоев бинт, не смогла сразу его содрать – натянутый, он сел крепко. И замерла, обреченной птицей.
Уля тоже молчала – с открытым ртом, ловя то ли воздух, то ли слова.
- Это – что? – низким голосом выдавила Уля. Люда вздрогнула, будто та зарычала медведем. – Что это?! - теперь голос сорвался на визг.
Черная молчала.
Уля – откуда силы взялись – подхромала ближе, подцепила в ладонь кончик тянущегося бинта. Дернула, как собаку на поводке.
- Тебе зачем это? Издеваешься, да?
Перед глазами у нее встала зло умыляющаяся физиономия Люды – чтобы сложить всегда ровное, закаменевшее лицо в ухмылку, фантазия подзависла – которая, подойдя прямо вплотную к ней еще на кухне, в месте ее уединения, язвительно трясла костылем и как-то по-своему обзывала Улю. Обычные «урод», «ущербная» или «калека» не годились – так она и сама себя могла назвать.
- Думаешь, это прикол такой? – снова шепотом, странно шипя, спросила Уля. Черная так и не отзывалась, и голову не поднимала, только слабо и обреченно дергала бинт на своей уже покрасневшей коленке. – Так вот, знаешь, не смешно! Тебе бы так!
- Мне бы так…- как-то медленно проговорила черная.
Уля замолчала. Вообще все это как-то не вязалось. Черная помогала ей, была даже почти услужливой – правда, с таким выражением и такими ломанными движениями, будто Уля приходилась двоюродной бабушкой или уличной дворняжкой. А может, с собакой Люда была бы и поласковей. Если умела.
Уля дернулась, ей хотелось сбежать, исчезнуть, телепортироваться, распасться на частицы – что угодно, только не стоять тут, рядом с черной, и посреди этого, как будто прямо тут, в комнате, гаревым пятном разрослась воронка от взрыва, с осыпающимися краями, куда ее неотвратимо стягивало. Дернулась – и не смогла сделать шаг, упала ломаным кузнечиком.
У-у-у… не в масть!
- Да блин! – стукнула кулаком по старому, с дурацкими завиточками линолеуму. На глаза навернулись злые слезы, которые она бы теперь под страхом смерти не выдала, так что склонила голову совсем к полу, и оттуда спросила:
- Зачем же ты сюда пришла?
Где-то там, под толстым слоем злости и страха, Уля понимала, что это не совсем честно, ведь она сама привела черную в дом. Но они обе знали – Люда пришла сама. Она настойчиво шагала, пока не переступила через порог. И там – что?
Выгнать Люду – сию же секунду, не дав содрать этого маскарада – пусть прыгает прямо так. Что угодно, чтобы она просто исчезла, с глаз долой.
- Что молчишь? – прокричала Уля. Со звенящими в голосе слезами, на которые в эту секунду ей было уже плевать. – Отвечай!
А если уж нельзя было захлопнуть за черной дверь, она хотела получить ответ – какой угодно. Такой, какому она бы поверила. С каким могла бы дальше находиться рядом.
Но черная молчала.
Тишина кучевалась вокруг них темной тучей. Давила и давила, и скоро Улины соленые, от боли слезы превратились в настоящие всхлипывания, а потом она зарыдала, проталкивая между взрыдываниями слова.
- А я… я же не смогу одна. Ты… тебе не понять… тебе вообще что. А я… я уже… мне тогда надо было терпеть, с этой… с Алиной – Егоровной. А… что вот я маме скажу?
Она сидела, поддерживая себя одной рукой, а второй сметая с лица слезы и волосы. Люда не двигалась, даже не вздрогнула больше ни разу. Казалось, что она ничего не видела и не слышала. Каждая миллисекунда крохотным ножичком втыкалась прямо в душу, чтобы остаться там занозой навсегда.
- Ты… мне уйти? – очень-очень тихо спросила Люда. Она уже с ногами оказалась на кровати – забилась в самый угол, будто от самой настоящей угрозы.
Из всего, что смогла выговорить Уля, она услышала именно это – призыв убраться подальше.
- Я не знаю, - как смогла, честно ответила Уля. – Ты ведь не… ничего не хочешь объяснять.
Голос после слез выходил глухой, да и сами слова прерывались резкими вздохами и выдохами. И тело, и мозг будто замертво застыли после пережитой бури. Чуть подвинув ноги, Уля свернулась калачиком на полу.
Они помолчали еще несколько минут, глядя в пустоту, каждый в свою.
- Скажи, а? ну скажи. Я не понимаю.
Еще немного тишины.
- Если ты… если решила… повеселиться за мой счет, то чего ждала-то? Зачем обманывала? А? Или это я виновата? Тогда скажи! Хватит так сидеть, хватит.
Обе они не стронулись со своих мест, просто ждали чего-то. Черная растягивала тишину, пока не стало совсем – почти больно.
- Нет. Все не так. Просто… увидеть хотела. Это что, нельзя?
Теперь уже ее голос взвился. Но тут же упал – словно Люда сама этого не ожидала, будто он подвел ее.
- Ведь ты сама… - выговорила она, будто выскребя остатки.
Заканчивать было и не обязательно. Уля поняла. Если она сама наблюдала за людьми, как за букашками через стекло перевернутой банки, что мешало кому-то ровно так же наблюдать за ней?
Равнодушное равновесие, только и всего.
Загородив лицо локтем, Уля снова заплакала, на этот раз тихо. Никто бы не услышал.

14.
Люди – опасные животные. Смотреть только с расстояния, безопасного. А приближаться – нельзя. Чем ближе, тем опаснее.
Всегда так думала, а сегодня убедилась.
Я подошла к ней слишком близко. Посмотри – и беги. Так было всегда. А тут что меня за ней потащило? Наверное, просто хорошо было оказаться не-дома, а сама рыжая тут и ни при чем. Наверное.
Наконец, она перестала задавать свои вопросы. Просто затихла, и все – как и я. Я даже не совсем удивилась, когда поняла, что засыпаю.
Открываю глаза – уже утро, руки-ноги совсем застыли – так и лежу, в самом углу, чуть не задницей на подушке. Рыжая спит на полу. Будить ее? Или свалить по-тихому?
Если б я хоть что-то поняла. Сажусь – тело, как пороллоновое. Оба корпа врезались в запястья, потому что руки я сунула под голову. О как, аж девать некуда-то.
Как бы поумнее сверзиться с кровати, не наступив на эту рыжую.
А вообще-то все у нее получается красиво. Даже спать вот так вот, скрючившись на полу. Завожу корпускул – слава богу, зажигается беззвучно, а то мало ли, какие там у хозяина настройки могли стоять, хочу сфоткать ее. Наложить потом на фотку леса – прямо один в один Потерянная девочка, завели и оставили. И пусть не говорят, что я ненормальная, нечего было читать про всяких дебильных Маш с медведями и Морозков. Морозок. Один фиг.
Щелкаю, корп выдает вспышку - и я сама же от этого всего и ойкаю. Рыжая копошится, слепо ворчит:
- Хоть бы раз в этом доме проснуться нормально, ну что у них там?
Открывает глаза – и видит над собой меня, с корпускулом, которой я не допираю еще даже за спину спрятать. Научиться бы нормально оправдываться – и тут меня спасает самый настоящий вопль. Мое ой явно отдыхает. Мне как-то пофигу, главное, отделалась, а вот Уля сразу встрепенывается.
- Блин.
Понимай так – жалко, понаблюдать не могу.
- Все-таки надо мне лангету.
Замолкает, наверное, на ум пришло вчерашнее. После… аптеки. Смотрит на меня – я-то еще тут. Долго смотрит.
- Так ты… хочешь остаться?
Тихо так, с трудом. Просто ей деваться некуда. Я – аварийный вариант.
Ну, мне тоже сильно распинаться не резон, наверное.
- Куда денусь.
Вроде, вышло ничего, но рыжая краснеет. А может, стоило уйти? Только спросить ее, что она там вчера говорила про… что, какие-то цвета. Дело какое-то замышляла, вроде. Еще про ту – вроде, до меня тут кто-то был. Мать-то, видать, давно в отъезде.
- Расскажешь? – договариваю я. И вроде, типа, условие ставлю, тоже неплохо. Трындеть, все-таки, надо меньше, люди сами дорисуют, пока молчишь.
- Спасибо… - вдруг шелестит она.
Звучит не так, как у моих обычно, вроде и сказали, а сами даже не заметили. У них вообще с виду – не подкопаешься, все гладенько. Но внутри быть почему-то гаденько.
- Ну так? – настаиваю, пока меня слышат.
- Тебе про что? – вздыхает рыжая.
Ага, еще и выбирать можно. Что сначала?
- Я вообще… мало про тебя знаю, - похоже, первый раз в жизни что-то говорю, чтобы не молчать, обычно наоборот.
- Я тоже, - выдает рыжая. Ага, не туда. Старые ходы лучше.
- Ты тут что-то говорила, - выруливаю, - что за Алина там у тебя?
- А… это не очень интересно. Я думала, ты о важном.
Ага, выбор – это видимость выбора. Фиг тебе.
- А почем я знаю, что тут с теми, кто тебе помогает. В подъезде, вон, вообще кто-то людей мочит.
Однако, сегодня Вагону, наверное, даже не западло было бы посмеяться над моей шуткой. Но Уля не улыбнулась. Она прямо вся побелела.
- Люд, ты чо? Я-то нормальный человек. Может, по мне и не скажешь…
Ничо подобного, это фрик-шоу выиграю я.
- Ну ты думай, я пока чай заварю. Сюда.
Не надо, чтоб она тащилась на кухню. Раз уж там все так пошло – в комнате и договорим.
Пока чайник пыхтит, таскаю все остальное. Долбанный этот чай…
- Так… - тут тебе не с Вагоном договариваться, - у тебя тут сиг – э-э, сигарет нету?
Такой удивленный взгляд, будто я ружье попросила. С оптическим прицелом.
- А-а! – ага, явно осенило.
Подцепившись за скамейку – приглядываюсь, куда руки, куда ноги идут – она скарабкивается с пола и сосредоточенно упрыгивает куда-то.
Видать, утро вечера энергичнее. Вчера было не так.
Возвращается – вроде, из материной комнаты – с помятой пачкой тонких «Куперов».
- Это мама от меня прячет. Думает, я не знаю.
Мда? У нас все наоборот – все карманы обшарят, если только что.
- На самом деле, она курит-то редко. Этой пачке уже год, наверное, вон какая.
- А может, она сейчас как раз и курит, - втыкаю, а то больно уж гладко все у них.
Вот опять говорю, чтоб не молчать – наверное, снова отрикошетит.
- Может… может быть, - медленно, задумчиво повторяет она. Прямо, похоже, рисует себе, как же там и что. Мотает головой. – Так что ты хотела?
Вот это похоже на торг, а других отношений и не бывает. Сделаешь уроки – получишь час игры в какой-нибудь, что там щас, «Ворлд оф Танкс» в день. Сдашь экзамен – на тебе телефон. Завалила, или вызвали к директору – все, лишаешься фичи. Товарообмен. Просто вроде бы приятнее называть это семьей.
- Да… ты пока рассказывай, вообще. Почему одна?
Ясно ж – это они не задумывали, это случайность. Мне эта история вообще не нужна, но – так тоже проще и удобней, вроде как, мы что-то знаем друг о друге, мы – типа друзья. Она ведь узнала мой секрет, а я у нее даже не выпытывала, она сама. Значит, одну тайну она мне должна, как я – один корп Вагону. И, наверное, ей без разницы, сейчас или потом.
- Слушай, там ведь… что-то происходило. Нам надо понять, что. Давай все потом?
Опять не угадала.
- Что, в аптеку? – переспрашиваю я, - дай хоть чай допью. Куда будешь смотреть?
Рыжая замялась.
- А, пошла ты, - рублю.
Надоело чего-то от нее ждать.
Глотаю чай и выбегаю. Со вчера еще остались ее деньги.
Посчитала она правильно, прямо почти до копейки, удивительно. Откуда знала? Пофиг. Самое классное, что, когда приношу, она уже чуть не плачет. Вообще, видать, не ждала ни меня, ни денег.
А я вернулась, да еще с торчащей из пакета лангетой. Вот только из-за нее, видать, я и приперлась обратно.
- Давай тогда цвета … выкладывай.
Хочу план. Хочу, наконец, правила игры. Потому что и так все по жизни в тумане. Все наощупь.
- Хорошо, что ты это принесла, - краснея, ответила Уля. Опять не по теме.
Она наклонилась, приставляя пластмассовые «полсапога» к одутловатой ноге. Интересно, как ходить с такой штукой. Присматриваюсь – вроде тоже в первый раз в руках держит, но как-то – типа, напоминает врача. Почему? Не пугают ее, видать, такие штуки, а народ чуть не крестясь от них отскакивает.
А прикольная ведь вещь.
- Понимаешь, я сама не знаю. Вот хочу… хочу сходить туда. Там посмотреть. Хотя на кого? Там никого ведь нет.
- Куда?
Иногда понять ее – и у профессора бы пупок развязался.
- Туда… - мне сначала показалось, это весь ответ, - где… где убили ту бабусю.
Уля ступила лангетой на пол, притопнула, как девка в лапте. Решила привстать. Сморщилась, села, молчит. Потом поняла, что я жду, отмахнулась:
- Сойдет. Наверное, сейчас и пойдем. Да?
- Поесть надо.
Я залезаю в холодильник – сама Уля даже и не думает как-то включиться. Самое то. Эх, надо было еще жратвы притаранить – тут даже салат смастрячить не из чего.
- Пельмени, - обреченно говорю я.
- Ага, - грустно кивает рыжая.
- Всю неделю?
- Нет, два дня, - мотает головой. Потом сдается, - Ладно. До этого мне Алина готовила. Егоровна. Соцработник, - добавляет она, глядя на меня. Я ж говорю, молчать лучше – и вопросов никаких не надо.
Наливаю воду в обколупанную эмалированную кастрюлю с типовыми дебильными цветочками. Прямо офигеть, до чего тут все стремное. Надеюсь, хоть пельмени годные.
- Я сама ее... Я не знаю. Она не хотела тут быть – и я как будто сделала, чтобы она ушла, - выговорила, с кучей вдохов-выдохов, рыжая.

15.
Зачем было вспоминать все это?
А теперь уже само лезло в голову.
… Она всегда умудрялась приходить в девять утра, секунда в секунду. Ни разу не опоздала, вернее сказать – оба раза прозвонила точно вовремя, как большие кремлевские. А вот сегодня ее что-то не было.
В дверь продилинькали только минут через пятнадцать.
- Доброе утро, - Алина Егоровна зашла, не извиняясь и даже толком не глядя на подопечную, поставила пакеты с продуктами и принялась отдуваться и разуваться. – Сейчас чек достану.
Она всегда разговаривала сама с собой, не ждала ответа.
– Хлопьев в магазине не было, - продолжала тогда та, - я решила не ходить в соседний, взяла гречки. И дешевле.
Сняв глухие кожаные босоножки, где босой-то оставалась только пятка, она сразу прошла в кухню, там принялась рассовывать покупки по местам, а кое-что сразу выкладывать для готовки. Уля молча, как и сама соцработник, наблюдала.
Вот мама все делает по-другому, а у этой Алины и повадки, как у экскаватора – это туда, это сюда. Мама сколько угодно могла стесняться своей профессии, но она художник, и все у нее в руках порхало, будто и не весило ничего. Тут было не так.
Еда из тех же типовых продуктов. Но Уля сначала даже не представляла, как ее есть – казалось, она отдает железом от клешней Алины. Нет, конечно, та была обыкновенной женщиной, день проводила на работе, а вечером приходила домой, и кто-то, наверное, ждал ее там. Муж, дети, внуки. Может быть, хоть с ними она разговаривала по-человечески. Но тут…
Уле казалось, что ее воспринимают скорее за мебель, чем за человека.
- Просто я не въезжаю, - сказала Уля вслух теперь – Люда вроде бы и не смотрела на нее, но ждала ответа. - Тут, понимаешь, какая штука, ну раздражает ее… я ее раздражала, и не я одна, сечешь? Ну, зачем тогда вообще с такими людьми работать, если воротит?
Уля поняла, что кричит. Еще бы, ее всю колотило, как вспомнит взгляды этой тетки.
- Зачем вообще заниматься тем, что тебе не по душе? С чего тебя прям тошнит? Вот она входила в квартиру – сразу уже с такой мордой. Не понимаю. Так нафига вообще? Дебилизм.
Опять она переходила на какой-то полудворовый язык. Скоро будет разговаривать, как… да вот как Люда. Пык-мык.
- Эт в каком мире, - как раз хмыкнула та что-то неопределенное.
Ульяне не хотелось переспрашивать, но молчали они так долго, что просто пришлось.
- Я г-рю, эт в каком мире люди работают на любимой работе? – ухмыльнулась Люда.
- А… - Уля опешила. – Ну как, а… Подожди! Ну зачем-то же она работает, это же каждый день…
- Деньги.
- Так… деньги на все работах платят.
- Все – заняты.
- Так там и денег больше. Тут же вообще гроши.
Это как будто бы было отягчающим обстоятельством. Не можешь зарабатывать – хоть не отлынивай, так казалось Ульяне.
- А так люди делятся, - выдала черная. - Все сколько-то стоят, и все и всё делают за деньги.
И выдохнула после длинной фразы.
- Если она меня терпела за деньги, то мне за что была ее рожа… - проворчала Уля, пристраивая на место липучки у лангеты.
- Ну, - ухмыльнулась Люда, - было за что, наверное.
– И ты…
Ты-то, вроде, здесь не за деньги, подумала Уля, но так и не выговорила. И так наболтала – ладно еще, черная не откликнулась. Тот еще носорог.
И вообще, проще даже не думать, зачем, для чего она остается здесь.
Вдруг ей чисто по-детски захотелось попробовать эту кузнечиковую сложенность, как у той, и она с трудом сдержала движение. Даже рукой тряхнула, сгоняя намерение.
- Ну что, пойдем? – уже тише предложила Ульяна.
- А зачем хоть?
Да, она так ничего и не объяснила. Потому что, как ни юли, станет понятно – она до сих пор сама ничего не знает. Но познавать, сидя в комнате, никак не получилось бы. А чтобы выйти, нужно… нужна Люда.
- Пойдем. – может, если просто сказать потверже, сработает?
Люда, вздохнув, и правда как-то зашевелилась, готовясь выходить. Уле пришлось задержаться – снять лангету, намазать ногу обезболивающим, надеть лангету, попробовать перенести не нее вес.
В конце концов она более или менее смело поковыляла к двери. Терять, кажется, уже нечего, а крики там давно утихли – у них самих уже даже чайник остыл.

***
- Стой.
- Не на улицу?
- Нет. Стой.
Ощущения смешались в кучу, но главное было приятным – они вышли, как ищейки в поле, как сыщики на крупное задание, как… нет, все это было таким важным и особенным, что сравнения быстро кончились. Уле хотелось стоять здесь и вдыхать этот новый запах. Дух свободы.
Если бы еще не мешала какая-то вонь.
- Тащит чем-то, - сморщилась она. – Фу-у.
Черная, никак не меняясь в лице, только пожала плечами – она, видимо, не чувствовала. Ну, ладно. Пошли.
Куда? Тут пока даже не было особых вариантов – к той самой квартире, где случилось убийство. Как это могло быть, Уля пока не представляла. Да и на кого там смотреть – не знала. Но ей хотелось прийти туда. К этой смерти, как к отправной точке.
Осторожно спускаясь, каждую ступеньку по отдельности, Уля прошла один пролет. Дышать становилось тяжело, и дело было не в усталости. Держась за деревянную планку перил, Уля продвинулась к следующему пролету – черная, почему-то, все еще стояла наверху, у двери, из которой они только что вышли.
Как в тот дурацкий день, подумала Уля, только тогда ей приходилось на черную смотреть сверху вниз – пока не подвернула дурацкую ногу и не растянулась на ступеньках.
Зато теперь, здесь, она не одна. Поможет ли ей плечо ее антипода? Или, может, только подставит, стряхнет? Она запрокинула голову и попыталась вдохнуть полной грудью, но закашлялась от поднявшегося откуда-то смрада. Да чем же так воняет!
- Как ты вообще дышишь? – спросила не глядя. Черная снова ничего не ответила. – Пойдешь со мной или нет? – что-то вроде требования уже, - или там так и будешь торчать?
Черная смотрела и молчала. Долго, секунду за секундой. И Уля замерла на одной ноге – все-таки боялась перегружать лангету, вдруг еще треснет.
Наконец, медленно, будто что-то преодолевая, Люда спустилась на одну ступеньку. Снова замерла – еще шагнула.
Кивнув, будто так и запланировала, Уля принялась за второй пролет. Совсем скоро, всего через пять ступенек, ей захотелось оторвать хоть одну руку от перил, чтобы зажать нос рукой – вонь одолевала. Что же могло так чудовищно пахнуть, да еще так быстро крепчать? Тяжелый запах будто облепливал ее, повисал на плечах, руках и ногах. Забивал ноздри и мозг.
Уля снова глянула на черную – по той ничего такого нельзя бы было сказать. Хоть и шла она медленно, все-таки ясно было – ничто ей не мешало.
- Ты правда ничего не чувствуешь? – опять удивилась Уля, погромче, так что звук пошел волнами, множась об исписанные стены подъезда. Ей уже просто необходим был ответ. Черная снова пожала плечами. Медленно переплыла еще на ступеньку ниже.
А вот Уле расхотелось торопиться.
Все, что здесь можно было увидеть и почувствовать, было частью «дано», как в школе на физике, какой-то огромной задачи. Все случайности, лампочки, крики и чья-то смерть, эти нестираемые «иероглифы» черным фломастером на стенах – все это кем-то расставленные условия. Цвета – это формулы, из которых нужно выбрать ту единственную, что раскроет значение. Кажется, даже этот жуткий запах тоже был то ли формулой, то ли еще каким способом решения – каким-нибудь вселенским дискриминантом или интегралом. Честно говоря, Уля в алгебре не особенно и разбиралась, на четверку с натяжкой, да и то давно. Два года прошло.
И потом, как она обычно решала эти задачи? Никто же не видел, а она просто раскладывала рядком все формулы, которые могли подойти, и – одну за другой, подставляла, сколько терпения хватит.
Обычно его хватало до победного, пусть себе циферки потом в глазах плывут и все кругом кажется десятеричным, квадратным и равнобедренным, главное – решение найдено, ответ вписан после знака «равно».
Значит, и этой задачке от нее не уйти.
Уля спустилась еще немного, оторвала ладонь от перил и, с трудом держась на больной ноге, провела пальцами, хоть их и хотелось брезгливо вытереть о футболку, по исписанной стене. Кто и когда успел столько поначеркать?
Нет, еще неделю назад здесь всех этих художеств не было. Старый, а вернее – почти старинный подъезд был чист, если не считать потеков с крыши, мазучей штукатурки и вечных черных штрихов от резиновых подошв.
А теперь изрисовано все так, будто конкурс проводили – на самое неумелое граффити. Какие там художества, просто запутанные буквы. Несчастные буквы. Если подумать – тот, кто их тут строчил, тоже вряд ли обалденно счастлив. Тогда у него вышло бы ровнее, а не такими вот нервными рваными линиями. Уж слова-то точно выбрали бы другие. Эти были и злыми, и пустыми одновременно. Разве такими испугаешь? Фигня подворотная.
Черная вонь, будто от гари, казалось, висит пеленой, куда ни повернись.
Здесь пахло смертью.
Или, может быть, чьим-то отчаянием. Отчаянием жертвы? Или убийцы?
Уля, подняв брови, удивленно смотрела перед собой, будто все эти выводы, пока еще нечеткие, кто-то написал прямо в воздухе. Надо же, столько времени в голове было пусто, как в закрытом в санитарный день музее – и вдруг столько мыслей.
Запахи. Будут ли они четче и понятнее, чем цвета? Как их различать, как запоминать? У цветов хоть есть названия. Лимонный, там, карминный, охра, хаки или морской. А запахи?
Зато на запах можно идти.
Вот почему шагать вперед ей не хотелось. Не из-за надоедливой боли в опухшей ноге и даже не потому, что вонь была несусветно мерзкой. Просто она шла против течения.
Но теперь уже не отступишь – что она, слабачка, трусиха? Нет уж, надо – значит пойдем в самую гущу.
- Ты что это тут отираешься, а-а? Чего вынюхиваешь?
Уля аж подскочила, со скрипом приземлившись на лангету. Уф – это не черная вонь гари обрела еще и голос, это из соседней двери высунулась голова в седых спутанных кудрях, прижатых советским гребешком, со штамповкой типа «16 коп». Эта тетенька чуть ли не весь день проводила на скамеечке с другой стороны дома, у парадной. Удивительно, как это она успевала сейчас быть в двух местах сразу, устало изумилась Ульяна.
- Ходила уже тут одна такая, высматривала что-то. Не вишь, опечатано? Проваливай, не то в милицию стукну.
Бабуля погрозила согнутым пальцем с белесым отросшим ногтем, а Уля зачем-то глянула наверх, туда, где стояла, перевешиваясь через край, Люда – но той уже видно не было, она вся ныркнула за перила, только что-то темное маячило.
- Я вообще-то тут… живу. Только этажом выше, - вяло проговорила Уля. Сил не осталось. Дойти домой, шмякнуться в кресло и долго-долго пялиться в телек, в какое-нибудь бесконечное реалити готовки, переодевания или похудания.
Внизу запел домофон, дверь открылась. Увидев худого соседа с третьего этажа – того самого, что тогда довез их на своей машине – Уля почему-то вспомнила, что он так и не сказал, как его зовут, и ее имени не спросил.
А ведь он пойдет именно сюда, на третий. Только он появится – она опять шмякнется, ляпнет глупость или еще каким-нибудь более экзотическим способом сядет в калошу.
Если он сядет в лифт, тогда разминемся.
Но аккуратный худой сосед, кажется, вообще никогда лифтом не пользовался. Что там ездить, до третьего? Улю приморозило к месту, она только и могла, что слушать его приближающиеся шаги – тоже тихие и аккуратные. И что она ему скажет, «Привет» или «Здравствуйте»? Вот, уже тянет мужскими духами, такой странный запах…
Погодите-ка.
- Ну чего еще торчишь? – добавила старушка, погрозив для верности кулаком из опухших, в пятнах и звездочках пальцев.
Уля раздраженно поморщилась. Ей сейчас очень нужно было увидеть самого соседа. Поглядеть на то, какого он сейчас цвета, хотелось просто до зуда.
- Смотрит стоит, - не унималась соседка. И тут же, смешно составив ножки вместе, заулыбалась: - Здравствуй, Жень. Уже освободился?
Тот удивительно гладко, легко, по-журнальному улыбнулся и кивнул, а сказал обратное:
- Да нет еще, придется побегать, - почти не глядя на соседку и уже полускрываясь за своей квартирной дверью. И тем не менее, она была довольна. Как у него это выходило? Неизвестно, но бабулька уже тоже собиралась исчезнуть, видимо, удовлетворив суточную порцию любопытства и подначек.
Зря они отвлекли ее. Уля решила присмотреться к его цветам. Сейчас, сейчас… она даже сощурилась – не зная и не думая, сможет ли это помочь, просто тело само будто бы подставляло костыли.
Что-то многоцветное кружилось и перемещалось за пеленой, будто в каком-то пузыре. Уля сверлила затылок соседа глазами – и он, конечно, обернулся.
- О, привет.
- А… здравствуйте, - ответного привета так и не вылезло, а взгляд тут же шмякнулся на ступеньки. А вот сейчас как раз, может, и можно было увидеть. Но, как ни напрягайся, поднять глаз не получилось, пока не хлопнула и его дверь.
Уля принялась карабкаться наверх, шепотом и по-киношному ругаясь себе под нос. Пройдя мимо Люды, которая, конечно, последует за ней, она зашла в квартиру и прямо с лангетой и костылем прохромала к дивану.
- В следующий раз пойдешь со мной, - не глядя, сказала она, и можно было думать, что именно так все и получится. Нечего было там стоять.
И не стала добавлять – впереди меня.
Черная кивнула, тупо шагая следом. Как на веревочке.
Теперь он – Евгений – будет думать, что она на него смотрела. В смысле, это и правда, но ведь не так, как… как вот это все объяснить? Ладно – другим, хоть бы самой себе. Хоть бы мама скорей приехала. Она, конечно, в этом не разберется – может, вообще рассказывать не стоит? Что-то внутри противно закололо при мысли о секретах.
А вдруг, если бы мама не уехала, ничего бы не началось? Набрать бы ее номер, услышать всегда спокойный и тихий – это только для нее – голос. И тогда, может, все и пройдет?
Но какого же он был цвета? Не всех ведь сразу….

16.
Итог блужданий – еще один втык от назойливой бабушенции, чуток пожирнее, чем первый. Небось, специально там караулит. Может, пост милицейский у себя дома устроила даже. Забавно, парочка скучающих молодчиков и хилая пенсионерка. Хотя нет, хило-энергичная, ха-ха.
Все равно она ничего нам не сделает, хоть мы туси там. Только и может еще, что из пальцев фигуры лепить.
- Какой следующий раз? – уточняю у рыжей. – В глазок кому смотреть?
Что там ходить? Зачем? Если только бабке насолить, да распинаться в лом. Надоело блуждать по этажам, вообще давно уже тянет выбраться. Не могу быть взаперти.
- Нет, - в ее голосе не меньше ехидства. Потом успокаивается. – Просто мне много чего еще понять нужно.
- Сегодня, значит, ничего не углядела?
Так и думала, зря все.
- Да в том-то и дело, что кое-что увидела. Но…Я еще не могу в дело. Пока… ну, так скажем, школа.
Не выдерживаю – громко фыркаю.
- Была охота…
- Я же не про настоящую… А что?
Молчу.
- Так не любишь школу?
За что бы.
- А ты? – пусть лучше про себя потрындит, а я помолчу.
И действительно, начинается. Всзрослых послушать – это прямо рай райский.
А школа – последняя попытка задержать детство, вцепиться в фалды цветной курточки, наступить на расхристанный шнурок от кеды. Забыть или попытаться притвориться, что ты еще не въехал – жизни на тебя плевать. Плевать, сколько там ты получил по русскому или каким по счету прибежал на физре. Плевать, чего ты хочешь вообще. Кем мечтаешь быть и кого любишь. Плевать с харчком. А может, она будет подсовывать тебе как раз то, что ты ненавидишь, и смотреть, как корчишься.
Одни обманывают, натягивая улыбочки на скисшие за взрослую жизнь лица, другие закрывают глаза, втягиваются в эту виниловую сказку. Или – перетерпеть. Перемолчать.
Долго-долго. Год – уже много, а если их десять? Правильно – приклеивается. Фиг отдерешь.
Но вслух – молчу. Рыжая и без меня справляется.
- Ну, хотя, - продолжает она, - не везде так здорово. В институте у меня не все как-то… Ой, ладно. Не буду, а то вдруг еще тебя испугаю, не пойдешь учиться.
Улыбается. Это, типа, шутка была. Ну, ладно, можно, я не буду лыбиться?
- Ты же собираешься?
- Ну.
- Надо, так-то, - деловито кивает.
Вот какое ей дело? И она уже заражена. Бежать, бежать. Вскакиваю.
- Господи, ты куда… - бормочет рыжая сквозь полуприкрытые глаза.
Блин, за мной даже мать так не следит. Точно в ней сыщик умер!
- На улицы, - так и быть, добавила.
Конечно, и из дома я совсем молча-то не сваливаю. Предупредить надо. «Ухожу» или подобная фигня прокатывает в 50%, да еще если в смс. Можно и с подробностями – к Машке (хорошее имя, в голове так и выскакивает хоть какая-нить Маша), к Катьке (весь город в катьках, в бетоне, мраморе и бронзе), или совсем правду – гулять.
Зато не говорю, что не всегда а натуре по улице. Над улицами – спокойнее.
С выводками-экскурсиями – сносно, экскурсоводы – не как в автобусах, молчат, если самой не лезть, так что можно и вообще на них забить. Одна фигня – на крыше не спрячешься, не толпа же, заставят заплатить.
Но лучше – одна. Смотреть на зелень и рыжь под ногами и ловить воздух. Тишины, ясен, нет и там. Ее здесь нигде нет.
Но сегодня – не соврала. На улицы.
Город дает линии, и ты идешь. То ли повинуясь фасадам и паребрикам, то ли борясь с ними. На А-вской, например, нельзя прямо – футболит от балкона к балкону, от торса к торсу.
Вообще и внизу есть где затеряться, не обязательно на верхотуру. Только идти побыстрее и не оглядываться. Смотреть на движение кед – и точно все получится.
А если в другом городе? Не знаю. Вообще не люблю его, весь, и только вот за это могу терпеть. Огромность, которая глотает тебя, иногда – спасает. Дает обнулиться, все забирая и ничего не давая. Все надо растить только из себя.
Раньше звала его спрутом, теперь понимаю – да, так и надо.
Пусть больно, пусть пусто. Боль и пустота. То, к чему стремится жизнь вообще, а мы заполняем… Нет, кто-то пустоту же и отражает…
- Эй, куда несешься, бешеная?
Опять я в кого-то врезалась, плечо относит в сторону, пользуюсь этим и прорезаюсь вбок. Прикосновение – как к неживому, как к мешку или матрасу, может, вокруг и нет людей. Ничего с ними не будет.
Дома, строем бок о бок, проносятся мимо. Проносятся окна и надписи – размашистые и мелкие, фонари и ливневки, кварталы и улицы. Раньше, давно, ходила медленно, читала все, чем делились другие. Будто с ними общалась. Потом поняла – только смазанное на скорости выходит настоящим.
Потому что если шагать очень быстро, можно обогнать время. Кто-то сидит на скамейках, типа, на год младше – выпускницы, школьные парты еще давят на локти. Сидят, застыли, глядя в небо – и так навсегда и останутся. Я быстрее их.
Если шагать еще быстрее, можно создать место, которого еще никто не видел. Где можно затеряться. И не надо никаких иных миров.
Вот, наконец. Какое-то новое место. Или…. Нет, здесь не была – сам воздух тянет незнакомым. Вот тут можно постоять, слившись со стеной, исчезнуть для мира на час.
Корпускулы молчат. Я хорошо все устроила – столько дней меня никто не ищет. Прячусь. Я только и делаю, что прячусь.
Но возвращаться придется, монстром маячит конец лета – таков срок действия моей индульгенции. Мне не дадут свободы.
Минут сорок, а меня уже выталкивает из найденного тайника. Снова мчусь, расталкивая застывший в желе воздух.
- Ай!
Сейчас опять – куда несешься, смотри под ноги, дурдом-молодежь. Но, услышав тишину, торможу – снова в кого-то вписываюсь, уже полуспиной, оборачиваясь. От той женщины, об которую ударилась плечом, я уже пролетела с пару метров, но все равно сразу ее вижу.
Ого. У нее нет как раз моей ноги. Точнее, не-моей. Все, как нужно.
Я прямо врыта в землю, а сверху окатывает волной. Я адски поторопилась.
Она все еще стоит там, где мы столкнулись. Мне бы подойти к ней, но я не могу оторвать взгляд от ее ноги.
Мне вдруг становится легко, так идеально все это выглядит. Как будто ее отрезали у меня. Ровно там, где я бы провела эту линию скальпелем.
Делаю шаг. Встаю рядом и все еще молчу. Наконец, она замечает меня.
- Это что, вы?
- Извините, - бубню.
- Ну, ладно, все нормально, - почти улыбается, хотя еще не отдышалась. – Ты уж будь внимательней.
- Вам ведь надо помочь?
- Нет.
Не может быть.
- Почему – нет? Вы же…
Та прямо ожгла меня взглядом.
- Что – я? Ты куда-то шла?
- Нет…
- Я ведь милицию позову.
Эта фраза у всех звучит одинаково, хоть как ментовку называй. Я шарахаюсь куда-то, пропадаю от нее в проулке. К черту.
Значит, я вернусь в тот дом. Не домой же, в самом деле.
Значит, будем, замкнутые в лабиринте, блуждать по подъезду странной рыжей девушки, мир которой набит разноцветными людьми – битком, до тошноты.
PathSeeker
07 ноя 2017, 14:15
Форум: Фэнтези
Тема: Наталья Соболева "Лишние"
Ответы: 2
Просмотры: 50

Наталья Соболева "Лишние"

Название: Лишние
Автор: Соболева Наталья
Серия: Колдовские миры (предположительно)

Объем произведения: 12 а.л.
Жанр: городское фэнтези, молодежная проза, мейнстрим, магический реализм

Аннотация: Для двадцатилетней Ульяны, выброшенной на обочину жизни, мир открывает новую сторону – чувства и эмоции людей вокруг для нее раскрашены в разные цвета, а она сама становится одной из многих, жертвой странной эпидемии.
Выходит, человек – открытая книга? А может быть, и не так легко окажется понять девушку, оказавшуюся рядом на эту неделю, сбрендившего убийцу, привлекательного парня – и даже собственную маму. Спасет ли это людей от угрозы, и действительно ли легче понимать других, когда все о них знаешь?

На почту отправлен отредактированный текст и синопсис.

Вернуться в «Наталья Соболева "Лишние"»